Ленинградские ночи

В кабинете было много света. У окна стоял дубовый стол, на котором располагалась добротная канцелярия и стопки с документами. Блуждающий взгляд Северьянова скользнул сперва к чернильнице, наполненной сливовыми чернилами, затем к новому набору карандашей в приоткрытой картонной пачке, а после и к белой папке, лежащей на середине столешницы. Светлые стены придавали помещению ощущение простора. За столом сидел Дасковский. После пары дежурных фраз он предложил молодому человеку сесть. Тот, ощущая страшную скованность, присел на стул. Захар сцепил руки в замок и положил их на ту папку, что находилась на середине стола. Пристальный карий, почти чёрный взгляд, пытливо пронзил Илью. — Ты уже в курсе, должно быть, что Анатолий Куликов покончил с собой? Шмыгнув носом, парень кивнул. — Ты был у него после того, как привёл меня в его квартиру? — Нет, конечно, — Илья был искренне поражён такому вопросу. — Почему «конечно»? — Мы с ним не друзья, чтобы я к нему бегал! — Разве нет? — ухмыльнулся капитан, буравя Северьянова суровым и чуть ироничным взглядом. — Нет… — где-то даже обиженно отозвался Илья. — Тогда всё очень странно. Перед самоубийством Куликов оставил тебе конверт. — Мне?! — Северьянов округлил яркие голубые глаза. — Именно. Вот, смотри, — с этими словами Захар, словно фокусник, развязал верёвочки папки и достал оттуда белую бумажку. Протянул её парню: — Бери. Илья помешкался, но взял. Это был запечатанный конверт. На нём было аккуратно выведено «Северьянову И.». — Я не стал вскрывать его без тебя. Хочу, чтобы ты сделал это сейчас, — отчеканил капитан. Илья посмотрел в бездонные глаза мужчины. Тот кивнул, мол, не робей. И Северьянов, испытывая липкий страх из-за непонимания происходящего, вскрыл послание. Внутри было письмо. — Читай вслух, — приказал Захар. Илья хотел было возразить, но тут же пресёк себя. «Дорогой мальчик, Илюша. Ты, наверное, немало удивился, получив это послание. Но так уж сложилось, что кроме тебя, мне некому доверить это. Я очень надеюсь, что письмо попадёт к тебе, а сотрудники госбезопасности окажутся лояльными, и позволят тебе оставить написанное здесь, при себе. Я знаю, что ты привёл энкавэдэшника. Да, сейчас их ведомство уже называется иначе, но так привычнее. Я понял это не сразу, но понял. Тебя вынудили сказать, что это журналист, но по тому, как вёл себя этот человек, я догадался, что тебя ввязали в эту историю чекисты. Мне стоило знать, что когда-то за мной придут, чтобы узнать правду о том, что происходило в небольшом селении Полесово, где я жил какое-то время. Ведь там творились настоящие зверства, и теперь многих преступников уже не сыскать. Отступая, немцы уничтожили почти всех, кто оставался из местных жителей. Я хочу, чтобы ты знал, как я остался в живых. Я вместе с одной женщиной и дочерью оказался под завалом в бомбоубежище после обстрела. Три дня мы находились там, думая, что нас уже не найдут. А нас спасли. Услышали наши крики — мы сорвали глотки, пытаясь докричаться. Столько горя я видел, столько жестокости… И только сейчас, когда за меня взялись гэбэшники, я понял, всё понял. И нести это дальше у меня нет никакого желания. Мог ли я остановить хотя бы одного палача? Не знаю. Но я мог бы попробовать. А я молча наблюдал за всем тем, что происходило. Илья, я понимаю, что это письмо может попасть в руки представителей власти раньше, чем тебе. Но я надеюсь, что тебе хотя бы позволят его прочитать. У меня осталось много, очень интересных книг. Возьми их себе. И учись. Обязательно учись, без учения нынче никуда. А ещё я хочу попросить тебя попробовать отыскать мою дочь. Куликова Кристина Анатольевна, тридцать третьего года рождения. Была угнана в концлагерь. В какой — не знаю. Я наводил справки, но так ничего и не узнал… Если тебе однажды удастся найти её, это будет замечательно… Сколько же ошибок наделано, Боже! Сколько…». Во рту у Северьянова пересохло. Он встревоженно посмотрел на капитана. Тот слегка хмурился, скрестив руки на груди. Заметив взгляд парня, Дасковский провёл ладонью по волосам, зачёсанным назад и блестящим от бриолина. — Зачем он это сделал? — почти прошептал Илья. — А ты так и не понял? Молодой человек задумчиво мотнул головой, мол, нет. — Тогда тебе и не надо понимать. Оставишь письмо пока что у меня. После закрытия дела, верну, — отчеканил Дасковский и слегка улыбнулся, улыбкой осенней и прохладной, но явно призванной смягчить тон. — Хорошо. Захар протянул руку, и Илья покорно положил в его ладонь письмо. — Вы, выходит, были близки с Куликовым? — Дасковский с присущей себе обстоятельностью убрал бумагу в конверт, а тот, в свою очередь, в папку. — Раньше я к нему заходил довольно часто. — Правда? — ухмыльнулся мужчина, зыркнул на Северьянова. — Ну да. На чай. — Он рассказывал тебе что-то о своём прошлом? — Нет. Он не любил вспоминать войну, и на вопросы о ней не отвечал… Дасковский разобрался с бумагами и пристально посмотрел в лицо Ильи, затем как-то странно улыбнулся. — Он же слепой. Эта фраза была сказана, как обвинение. Северьянов непонимающе смотрел на мужчину. — Слепые не пишут. Кто-то написал это послание под его диктовку. Есть предположения, кто это может быть? — с напором поинтересовался чекист. — Понятия не имею, кто это может быть, — искренне ответил Илья. — Знаешь кого-нибудь из его приятелей? — Нет, мы с ним вовсе не близки. Его весь подъезд уважал, — Илья потёр нос рукавом. Дасковский склонил голову набок, явно пытаясь понять, не врёт ли парень. Затем сморгнул и потёр переносицу. — Тогда ты пока что свободен. Можешь идти. Северьянов испытал немыслимое облегчение и, пробормотав слова благодарности, вышел из кабинета.

***

Утром следующего дня к Илье прибежал Петька и сообщил, что на набережной реки Фонтанки будет выступление ленинградских музыкантов. Последней ссоры вроде как не было, по крайней мере, друзья о ней и не вспоминали. — Как ночка прошла? — жуя рогалик, спросил Петя, когда они уже шли по направлению к остановке. — Не очень. Не выспался, — Илья потёр голубые блестящие глаза. — Чего так? — Всё думал о Куликове… — Да чего тут думать? Понял мужик, что за жабры его схватили, — пожал плечами Петя. — Он ведь не виноват, что спасся! — запальчиво отозвался Северьянов, слегка хмурясь от такого легкомыслия друга. Он уже даже начал жалеть, что рассказал об истории с соседом. Хорошо хоть, что о Феликсе не рассказал — за это Илья похвалился. — А кто его знает… Может, помогал нацистам во время войны… — парень смахнул с губ крошки, доев рогалик. — Да ну, брось… — Илье было даже думать-то о таком жутко. — Ну как знаешь. Но и ручаться за него глупо. Северьянов действительно плохо спал. Ворочаясь в кровати, он снова и снова вспоминал строчки из письма соседа, и ему было дурно. Почему Анатолий написал всё это именно ему? Точнее, кто-то под его диктовку. А если писал и вовсе убийца Куликова? Все эти размышления уводили парня очень далеко, и заснуть ему удалось лишь под утро. На набережной реки Фонтанки, рядом с Михайловским замком, была установлена сцена, и девушки и юноши в коричневых костюмах, с красными галстуками, дружно пели. Весна не прошла, жасмин ещё цвёл, Звенели соловьи на старых клёнах. Ждала я в беседке, и ты пришёл. И был со мной, влюблённый, нежный мой. Шептал слова любви: «Белая ночь, милая ночь, Светлою мглой здесь нас укрой. И не спеши нам зажечь свет зари. Белая ночь, милая ночь, Сон добрых дней нежно навей. И со мной ты, Мы вдвоём — я и ты». И снова весна, опять всё в цвету, Вновь соловьи звенят в аллеях парка. Зачем мне их песни? Он не придёт. И сердце вновь так жарко шепчет мне О той, другой весне… От красноты флагов слегка рябило в глазах. На заднике сцены было написано «Слава трудовому народу! Слава товарищу Сталину!» Зрители потихоньку стекались к зрелищу. Илья обвёл взглядом собравшуюся публику, точнее, её спины. Как вдруг из толпы показалось знакомое лицо. Слабо ухмыляясь, из неё вынырнул острый, как лезвие, Кирсанов. Синее полупальто, чёрные перчатки на руках, густые волосы треплет ветер, а дикие глаза полны бунта и безумия. Северьянов испытал душевную дрожь. Одни только скулы Феликса стоили того, чтобы любоваться ими. Именно так подумал Илья, когда парень проходил мимо него. И вдруг толчок — он довольно грубо пихнул Северьянова в плечо. Тот растерянно посмотрел вслед. За Кирсановым, как покорные пешки, шли трое парней. — Ну и нахал. А рожа у него знакомая. Где-то я его видел, — негодовал Петя. А Илья улыбнулся, позволяя ямочкам проявиться на щеках — в его кармане лежала записка. Кирсанов бросил её, делая больно. Пока Загоскин гадал, где видел Феликса, Северьянов достал записку и развернул маленький жухлый листок. «Сегодня в 9 вечера в Летнем саду». Илье хотелось поделиться с другом впечатлениями, рассказать, как хорош и необычен Феликс, но приходилось сдерживать себя. Подобную радость, как в эти секунды, Северьянов испытал в день, когда устроили салют в честь снятия блокады. Тогда они сидели в театре, под ногами между рядов сновали крысы, стуча по полу. И вдруг кино прервали и сообщили, что сейчас будет салют. Тогда Илья вместе с остальными вышел к Неве. Люди целовались, обнимались и искренне, чисто радовались. Северьянов и подумать не мог, что будет так же счастлив из-за какого-то смятого клочка бумажки в своём кармане. Бережно спрятав его обратно, Илья огляделся. С Невы дуло мягкой прохладой, на сцене у Михайловского, под рваные звуки оркестра, пел какой-то ансамбль. И небо было чистое-чистое, высокое и голубое. Забыв обо всём, Северьянов задрал голову и уставился в него, думая, какой же глупый Петя — ему просто не понять, что иногда один человек так меняет весь привычный ход вещей, что хочется прыгнуть высоко-высоко и поймать хотя бы одно облако. Покосившись на друга, Илья пришёл к выводу, что тому лучше даже и не знать, что бывает вот так, сладко и горячо.