Ленинградские ночи

Это была вспышка. Когда он сидел на кровати, и смотрел на меня, с недоверием и напряжённостью, мне показалось, что мы с ним давно знакомы. Он был не просто красив — он излучал какое-то тепло, от его присутствия вмиг стало яснее и легче. Я вдруг вспомнил, прямо там, в той коммуналке, что подобное испытывал очень давно — в детстве. Июнь и июль мы обычно проводили на море. Снимали домик в Евпатории. Как сейчас помню тот неповторимый запах моря и горячего песка. Мы с отцом любили подолгу бродить вдоль кромки воды. Под ногами ощущались листья кипарисов и белый песок. Сейчас смешно вспоминать, но мне казалось, что это сахар. Я даже представлял, как покупаю в кулинарии коржи из этого крымского песка. В один из июньских дней отец, статный, молодой, с аккуратными усами, в белой рубашке, которая вздымалась как паруса из-за влияния ветра, рассказывал мне о каком-то первооткрывателе, который стал первым человеком, ступившим на землю. Уже не помню, какую. Тогда мне было так светло и радостно, как бывает только в детстве. Времени не существовало. Так вот этот парень… Мне вдруг подумалось, что расскажи я ему о тех морских прогулках в Крыму, он улыбнётся и скажет: «Я помню». Такое странное чувство единения и уюта я испытал, глядя в голубые глаза. Он был так свеж, так дьявольски красив и напряжён, что во мне начало блуждать какое-то чувство. Столь же кровожадное, сколь чистое. Я вдруг представил, что мы лежим с ним в полумраке комнаты на кровати. Одетые. Я нежно касаюсь пальцами его волос. И мне очень неловко от того, что заглянувший в комнату может подумать о нас что-то не то. Если бы увидел, что мы занимаемся любовью — неловко бы не было. А если то, что мы просто лежим рядом, соприкасаясь телами — было бы скверно. Потому что это слишком личное, слишком интимное. Говорили мы с Ильёй достаточно долго. Впервые за долгое время я испытывал чувство вины — мне приходилось врать ему, чтобы использовать в своём расследовании. С любым другим человеком я не ощутил бы и доли того, что ощущал возле Ильи. Мне нравится его имя. Мягкое, тягучее. «Иль… я… Иль… я». Словно масло ложится на свежий хлеб. Я не осмелился сказать очень многое из того, что хотел. Я не знал, как он воспримет мои слова. Он наивен. Добр. У него есть стержень — это чувствуется. Рядом с ним мне хорошо. И я не хочу спугнуть это. Хотя пока совершенно не понимаю, куда приведёт наше с ним общение. Я бы хотел коснуться губами его смуглой руки, ласково погладить по спине. Не знаю, как удержался. Ведь Илья был так близко. Наверное, годы службы в госбезопасности не проходят даром. Актёр из меня неплохой, могу сказать уверенно. Он даже не подозревает о течении моих мыслей. Не знает, как хорош. На него смотреть — уже большое удовольствие. И касаться хочется нежно, ненавязчиво. Ну и откуда ты такой взялся, Илья? Илюша. Договорились встретиться завтра. Испытываю сладостное, где-то даже совсем ребяческое нетерпение. <дневник Дасковского>

***

— Я полагаю, что Куликов оставил в письме для тебя шифр. Северьянов изумлённо уставился на мужчину, хотя только что глядел настороженно и напряжённо. — Шифр? Мне?.. — Да, — скупо улыбнулся чекист углами губ. — Тебе осталось его разгадать. Дело за малым. — Но зачем ему оставлять мне шифр? Я ничего не понимаю… — Вероятно, он надеется, что ты его разгадаешь. Тебе надо вспомнить все ваши разговоры, — Дасковский сидел небрежно, закинув ногу на ногу. Повёл по кругу начищенной до блеска туфлей правой ноги. — Все не вспомнить уже, — Илья задумчиво почесал в затылке. — Я думаю, ты понимаешь, насколько важно наше дело? Многозначительный тёмный взгляд мужчины добрался до души Северьянова. Ему показалось, что его изучают, как под микроскопом. Захотелось сжаться и закрыться. — Понимаю. — Важно найти предателя, который убивал своих же. Ты согласен со мной? — Да. — Тогда попытайся вспомнить. Адреса, имена. Всё, что тебе когда-то говорил Куликов. Северьянов принялся тереть подбородок. Захар рассматривал его коротко стриженные ногти. Губы подрагивали, сдерживая улыбку, а носок в туфле наяривал ленивые круги. Илья невольно краснел от того, что ничего не мог припомнить. Их беседы с соседом обычно носили бытовой, пространный характер. В какой-то момент Северьянову стало страшно: заберут из-за того, что он ничем не может помочь… Но нужно было сознаваться. Храбрясь и хмурясь, посмотрел в глаза чекиста и помотал головой, мол, ничего не вспоминается. — Тогда у меня есть для тебя предложение, — заявил Захар. — Правда? Какое? — Ты останешься в квартире Куликова, и поищешь ответы в ней. — Вы считаете, он оставил разгадку к шифра письма в своей квартире? — удивился парень. — Почему нет? Всё возможно. — Хорошо… Если так требуется, то… хорошо. — Славно. Я вернусь завтра в шесть вечера. Будь дома, — голос Дасковского вдруг зазвучал невероятно властно. Чтобы не спугнуть парня, мужчина натужно улыбнулся, затем встал и неспешно направился к двери. На полпути остановился и посмотрел на тёмную фотокарточку. На ней были запечатлены десять человек. Место было узнаваемо — Петергоф. Фонтаны били. Без труда Захар заметил на фотографии Илью. Там он был ещё совсем мальчишкой. — Какой это год? — Сороковой… — Как раз до блокады, — задумчиво резюмировал чекист. — Да. Хорошее было лето, — вздохнув, Илья потёр лицо. — Эти люди — твои родственники? — Да. И их друзья. Блокаду пережили только я и женщина справа от меня — это моя троюродная тётка. — Ты ведь провёл её в Ленинграде. Блокаду. — Да. — Выстоял. Не сломался. Северьянов как-то странно посмотрел на Дасковского. Тот перехватил его взгляд. Невозмутимый, спокойный, молодой, красивый. Казалось, в Захаре было всё: и лоск какой-то, и властность, и ум, и умеренная дерзость, делающая его очаровательным, и мужская изящность. И, всё же, что-то в этом человека пугало Илью, казалось отталкивающим и холодным. — Все, кто выстояли — сломались… — тихо ответил парень, когда чекист уже выходил из комнаты. Вечер выдался пасмурным. Ветер срывал с деревьев жёлтые охапки листьев. Илья стоял в арке и ждал Феликса. Время от времени кто-то сновал мимо него, но Кирсанов не появлялся. Через час, когда в Ленинграде уже царила тьма, стало ясно, что дальше можно не ждать — не появится. Идти домой не хотелось, на душе было слякотно и тоскливо. Что могло случиться с Феликсом? Почему он не пришёл? От одной только мысли, что тот просто решил не приходить, потеряв к Илье интерес, становилось больно и тягостно. «Может, наведаться в казино? Вдруг он там?» Но эта мысль скоро покинула Северьянова. Ведь если Феликса там не окажется, он будет волноваться ещё пуще, а если окажется — появится обида и горечь. Не хотелось знать, что Кирсанов в нём разочаровался или решил больше не дружить. Поэтому Илья побродил по окрестностям в надежде, что столкнётся с парнем, но ничего не произошло. Прежде, чем пойти домой, он задрал голову и обвёл задумчивым взглядом пустые крыши домов. Как же хотелось увидеть на них знакомый вольный силуэт! Но нет. В последнее перед блокадой лета к ним из Москвы приезжала Ольга, сводная сестра отца. С собой она взяла дочь, которая была на год старше Ильи. В памяти бережно сохранился один вечер. Тепло. Водно-каменные объятия Ленинграда распахнуты. Прохожих немного. Небо чарующее, тёмно-голубое, солнце уже садится, и золотая игла Петропавловской крепости, тянущаяся в небосклон, блестит. — Говорят, война будет, — задумчиво произносит Ольга. — Да ты что, брось. Товарищ Сталин этого не допустит, — странно улыбается отец. Илья ещё совсем юн, но уже тогда видит и ощущает скепсис в выражении лица тёти Оли, когда она глядит на брата. — А я думаю, Гитлер нападёт на нас. — Ты себя накручиваешь. — Вовсе нет. Галя, осторожно! Галя, так звали её дочь, чуть не врезалась в прохожего. Она была слабовидящей. Редко разговаривала. И вообще была погружена в себя, как бы Илья ни пытался её разговорить. Почему-то в тот вечер было абсолютное ощущение счастья. Какая тёмная была вода Невы!.. Что-то похожее Северьянов испытывал, когда Феликс был рядом. — Всё в порядке? — отрываясь от своих бумаг, поинтересовался дядя Паша, когда Илья вернулся домой. — Да. Ему не удавалось скрыть горечь. Поэтому отвернулся, чтобы начать расстилать постель. — Точно? — Чекист приходил. — Который? Тот, что тебя увозил на допрос? — голос дяди тут же стал взволнованным и резковатым. — Да. — И что он хотел? — Говорит, что в письме Куликова есть шифр для меня. Я должен побыть в его квартире и поискать там ответы, — Илья начал раздеваться. Спать не хотелось. Он вообще не знал, как теперь уснёт. — Не нравится мне всё это… — пробормотал Павел. Северьянов лёг под одеяло и отвернулся к стене. Разочарование было таким сильным, словно подошли к концу новогодние праздники, которых так сильно ждёшь и которые так быстротечны. В дверь постучали. Вскоре послышался голос Кольцовского: — Добрый вечер. Паша, идём. Есть несколько минут? Он говорил громким шёпотом, видимо, думая, что Илья спит. — Да, иду, — отозвался Павел. Послышались шаги. Закрылась дверь. Северьянов крепко зажмурился, уткнулся носом в подушку и дал волю рыданиям. Так обидно, так одиноко ему было.