Ленинградские ночи

— Я… даже не знаю, что сказать — слов подобрать не могу, — как-то вымученно отозвался Северьянов. О чём ему говорить с этим человеком? Что у них может быть общего? Он понятия не имел. — Расскажи мне просто что-нибудь о себе. Этого будет достаточно. Интонация Дасковского располагала к откровениям, но Илья был слишком смущён происходящим. — Что, например? Вы ведь, наверное, уже всё и так знаете обо мне, — шмыгнув носом, парень снова посмотрел в чашку. — А ты молодец — умный. Мне нравится твоё мышление, — улыбнулся Захар. — На самом деле, я бы хотел послушать не факты из твоей биографии, а твои суждения, воспоминания. Что-то такое. — Очень сложно… Ничего в голову не идёт. — Что ж ты так зажат? Неужто я так пугающ? Всё ещё мёртво улыбаясь, Захар подошёл к окну и распахнул его. Холодный воздух ленинградской осени ударил в лицо, отрезвляя. Мысли стали острее, возбуждение начало отступать. У Дасковского была хорошая подготовка, отличная самодисциплина. Он никогда бы не позволил себе наброситься на этого парня. Да и на другого — тоже. Но рядом с Ильёй хотелось преступной и взаимной страсти. — Нет, просто вы… ну… — Чекист? — мужчина посмотрел на своего гостя. В сказочном синем полумраке комнаты, в нетрезвом отблеске мутного электрического света, он казался невероятно, неописуемо красивым. И опять подступило удушливо-сладкое томление, не порочное — чувственное — как будто вернулся в лучшие дни своей жизни. Рядом с Ильёй Захар уже не в первый раз испытывал подобное. Начинало сосать в солнечном сплетении. — Да… — ответил Северьянов, тихонько вздохнув. — Я рад, что ты со мной откровенен. Что ж, это вполне нормально. — Что именно? — Твоё волнение в моём обществе, — в каком-то совершенно вольном порыве Дасковский убрал руки в карманы брюк, и тут же подошёл к длинному дубовому шкафу. — Я хочу тебе кое-что подарить, Илья. Северьянов с интересом поглядел на мужчину. Съёжившийся, как воробей, он и сам не осознавал, как сильно напряжён. Тем временем Захар отворил стеклянную дверцу — портал в мир знаний и различных сюжетов — и достал какую-то книгу. Открыв её, просмотрел пару страниц и вернулся к Илье. — Держи. Северьянов с грохотом отставил чашку и взял подарок. В его руках оказался толстый том в чёрном добротном переплёте. Серебряными буквами на обложке было выгравировано «Невыразимая лёгкость». — Это дореволюционное издание. Глаза Ильи вспыхнули интересом. Он поспешил открыть книгу. Витиеватый текст, иллюстрации космоса, фиолетово- синие, такие чарующие… — Ух ты, спасибо, — Северьянов с трудом оторвал взгляд от презента и поглядел на чекиста. — Да не за что. Это издание о… жизни. Почитай. Уверен — тебе понравится. И Илья был в этом уверен. Закрыв книгу, он провёл по обложке пальцами. — Вы хотели услышать какие-нибудь мои воспоминания… — И всё ещё хочу, — сев в кресло, Захар закинул ногу на ногу. — Когда объявили о прорыве блокады, мы с классом были на спектакле. Бедные тощие артисты хотели хлеба, а должны были играть для нас жизнь французских аристократов. Как их было жалко. Мы все сидели в верхней одежде, под нами цокали крысы. Но, знаете, та радость, которая настигла нас в тот вечер, была настолько ослепляюще яркой, что можно подумать, что ради этого момента мы и жили. Дасковский внимательно слушал парня, не перебивая. — А ещё ярко запомнился урок. Первая блокадная зима. Школа ещё работала. Лидия Витальевна писала что-то на доске, такая худая, скелет. И один мой одноклассник кинул в её спину карандаш — так, забавы ради… — у Ильи по коже побежали мурашки и он уставился в окно. — Она обернулась. Посмотрела на нас и ничего не сказала. А после урока мы, не сговариваясь, избили его всем классом. Вот такое было отношение… Понимаете? — Да, — глухо отозвался Захар. Илья провёл указательным пальцем по гравировке на обложке. — Ты очень глубокий молодой человек. Мне это очень нравится. — Спасибо, — Северьянов посмотрел на чекиста. — За правду не благодарят. А кто тот человек, в которого ты влюблён? Мне не нужны данные. Я хочу знать, чем он тебе люб, какой он. — Просто самый лучший человек на свете, хоть и сложный, загадочный, — Илья ощутил, как краснеют его уши. — У вас взаимно? — Не знаю… Я не говорил о своих чувствах. Дасковский слегка кивнул, мол, понимаю. Холодный воздух осени, заполняющий комнату, отрезвил все его чувства. Мальчишка влюблён — что ж, это было предсказуемо. Пылать от ревности смысла нет, а вот узнать, кто тот счастливчик — не помешает. — Почему ты не ешь конфеты? — Забыл про них… — взяв одну, Илья зашуршал фантиком. — Любишь сладости? — Могу есть, могу — нет. — Ты знаешь… Не исключено, что мне ещё понадобится твоя помощь в моём поиске предателя. Ты не против? — Буду рад помочь. Они посмотрели друг другу в глаза. Утопая в голубой бездне, чекист подумал, что если не выпроводит Северьянова, то точно совершит что-то неправильное. Он довёз его почти до дома — не довёз квартал — для конспирации. — До скорого. Я ещё заеду на днях. — До свидания, — кивнул Илья. Машина медленно поехала дальше, вскоре растворяясь во тьме. Потерев нос, Северьянов двинулся в сторону дома. И вдруг до него донёсся уже такой родной размеренный и ироничный голос. — У, теперь тебя подвозят энкавэдэшники. Илья резко обернулся. Всё внутри перевернулось, и сердце пустилось вскачь. «Глупое. Да и я такой же», — подумал Илья. — Привет. Он смотрел прямо и открыто. Феликс — туманно, пронзительно и опасно. Его глубоко посаженные синие глаза были полны Бог весть чего, но от этого «чего-то» Северьянова кинуло в холод и в жар. — Куда ж ты тогда ушёл, м? Объясниться не желаешь? — держа руки за спиной, с какой-то искусственной улыбкой на устах, Кирсанов приблизился к парню, останавливаясь в шаге от него. — Я… ушёл домой… — Замечательно. А почему? — Ты бил того глухонемого. За что? Илья сам не ожидал, что все эти слова дадутся ему так легко. Так непринуждённо. И что легче станет. — О, так ты его пожалел? Трогательно. Но мог бы сказать, — чеканил Феликс, каждое его слово напоминало падение серебряной монеты на кафельный пол. — Мог бы, но испугался. Прости. — Пустяки. Собственно, это всё, что я хотел знать. Всего хорошего, — развернувшись, Феликс пошёл прочь. Его словно выгравированная червонным серебром фигура таяла в ленинградском тумане. Илью сковал страх, что вот сейчас Кирсанов уйдёт навсегда, и всё закончится. Стало ужасно. — Постой! — крикнул Северьянов. — Куда ты? Парень сделал ещё пару шагов и остановился, ещё не до конца сумрачно исчезнув. Полуобернулся. — А тебе не всё равно? — Нет. Феликс… — Илья подошёл к парню, обошёл и заглянул в глаза. — Мы ведь друзья. Забыл? — Я-то как раз помню. Я не убегал от тебя, ничего не сказав. Ты трус? — высокомерно спросил Феликс, сузив глаза. — Да… Видимо, да. Я подло смалодушничал. Прости меня. Ты можешь объяснить, что там было? Кирсанов посмотрел в небо. Русые волосы его, прилежно расчёсанные по пробору, слегка теребил ветер. — О, Боже, ты такой прямой, что мне даже неловко рядом с тобой. Это звучало, как укор. Но Илья проглотил эту шпильку. Он ведь сам виноват — зачем сбегал? Кирсанова скользнул взглядом по лицу Северьянова. — В моём театре глухонемых брошенные на обочину жизни. Эти люди не могут слушать и говорить, но они делают спектакли. И это скрашивает их жизнь. Вот и всё. А то, что ты увидел — это заслуженное наказание. Этот негодяй украл жалование у другой актрисы. Они понимают только физическое воздействие. Илья задумчиво закусил угол губ. — Но ты ведь успел подумать обо мне какую-то дрянь, — неприятно улыбнулся Феликс. — Я даже не понял, что думаю. Честно. На душе было и сладко, и больно. — Понятно. Что-то ещё? — Кирсанов изогнул бровь. — Мы больше не друзья? Ничего не ответив, Феликс ухмыльнулся и нервно пошёл прочь. — Да постой же ты! — нагнав его, Илья сжал рукав полупальто парня. — Я ведь попросил прощения. Все ошибаются. Неужели ты так легко всё закончишь? — Кстати, что за книжонка? — вырвав подарок Захара из руки Северьянова, Феликс покрутил её в руках, открыл и захлопнул. Затем отбросил в сторону, она улетела куда-то в кусты. — Чекист подарил… Так что же? Ты меня простишь? — Ты считаешь меня монстром, — холодно отчеканил Кирсанов. — Вовсе нет! — На ври — врать ты не умеешь. Тебя глаза выдают. — Чёрт побери… Я не знаю, монстр ли ты, но я люблю тебя! — выпалил Северьянов, заливаясь пунцовой краской. Воздух застыл. Слова пронзили души, словно кусочки фруктового льда. Кирсанов хлебнул ртом холодный воздух и на миг отвёл взгляд в сторону. — Что ты сказал? — прошептал. — Да… Я люблю тебя, — дрожа, шепнул Илья. Снова будто бы вернулись симптомы простуды. И мёд обволакивал сердце. Всё существо тянулось к Феликсу, который снова посмотрел на Северьянова. — Пошли ко мне домой. Это прозвучало так спокойно и так глубоко… Преддверие чего-то… Тёплого ливня на стёклах, нежного вишнёвого варенья на губах, жаркой постели, дальней почты, гудков паровоза. В общем, того потаённого и настоящего, что бывает только по большой и искренней любви. В словах Феликса не было ничего непотребного или интимного, но Илья с пересохшим ртом и взмокшими ладонями понял, что всё случится сегодня. И это будет пик его счастья. Он не был готов. Но разве к такому можно быть готовым?.. — Идём, — прошептал Северьянов, неотрывно глядя в глаза Кирсанова. Улица была пуста. Призрачный свет фонарей таял в тумане. И две фигуры медленно плыли сквозь него. Лицо Феликса было сосредоточенным, а в строгих глазах дрожало что-то… нежное? Илья с трудом сдерживал улыбку и нервно дыша. Губы его подрагивали и блестели от слюны. Тряслось всё его существо. Какое великолепное чувство это было — преддверие того, что скоро ты не только душой, но телом будешь принадлежать тому, кого любишь.