Ленинградские ночи

Вечером встречался с Тимофеевым. Выпили коньяку. Говорили. Затронули то, что является болезненным для нас обоих. — Теперь ведь каждая сволочь считает возможным высказываться. Мало их перестреляли в тридцать восьмом. Лицо у него в тот момент было злое. Такое выражение его я видел лишь единожды: когда мы в феврале сорок второго арестовывали ублюдка Зуева, который из своей квартиры подавал знаки предателям путём мерцающего света. Каких только паскуд мы не встретили в годы блокады в Ленинграде. — Ты не допрашиваешь сейчас никого из этой вшивой интеллигенции? Которая нас ненавидит. Ненавидит и боится. — Сейчас у меня несколько иная задача. — А вот я допрашиваю их каждый день. И ты знаешь, что они себе позволяют? — Могу догадаться. — Очерняют нашу власть! Пишут в своих сраных рукописях, в записульках своих, что не все страдали от голода! Что были и те, кто, видите ли, жировали! Что блокада — это ошибка советского правительства! Бляди! Тимофеев в бессильной ярости с грохотом опустил на стол кулак. Я прекрасно его понимал. Раньше мне хотелось отбросить в сторону всё, даже понимание, что я этим пойду на должностное преступление, и перестрелять всю эту падаль. А теперь я стал холоднее и спокойнее смотреть на это. Я всё так же готов их убивать. И даже, возможно, ещё жёстче, чем ранее, потому что страсти делают слабее. Кстати, о страстях. О Илье я думать не прекращаю. Ей-богу, как было бы хорошо, если бы я мог сказать ему всё то, что хочу. Сказать, что он просто чудесен. Мне даже хочется защитить его от всего, чтобы не коснулось его ничто плохое. Но я вынужден играть в роль холодного и отстранённого чекиста, которому всё равно. Даже обидно. Но что-то подсказывает мне, что ещё не конец. У меня ещё будет шанс… Будет. О Зуеве я уже вспоминаю с прохладной ненавистью. Той, которая не ослепляет. Когда мы с Тимофеевым брали его, он истерил, как девчонка. А на допросе пытался хвалиться своими заслугами. Он был из тех, из старорежимных. Падла, которая так ненавидела нас всех, нашу страну и новую власть, что была готов лизать нацистам сапоги, лишь бы жить. Так эта шкура держалась за свою несчастную жизнёнку, что даже смешно. — Кому ты подавал сигналы из своего окна? Спрашиваю в последний раз, — я снова направил яркий свет лампы ему на лицо. И он снова зажмурился. Молодой ещё, двадцать четыре года. А уже сука. — Никаких сигналов я не подавал. — Гражданка Лившиц уверяет, что ты и твоя компашка прислуживаете нацистам, распространяя их листовки с агитационной направленностью. — Бред. И кто такая Лившиц? Не знаю её, — криво улыбнулся Зуев, ресницы которого дрожали в попытке открыть глаза. — Ты был завербован в самом начале блокады. И ты расскажешь мне, кто твой связной. — Что вы такое говорите? — тихо рассмеялся парень. — Это же такая чушь. Я ничего не делал. Вы зря меня обвиняете. Тогда я встал, подошёл к столику, находящемуся в темноте кабинета и вытащил из розетки вилку утюга, который поставил накаляться в самом начале допроса. Вернувшись к Зуеву, я схватил его за волосы и дёрнул их назад, заставляя того запрокинуть голову. Он сразу распахнул свои блядские глаза. Я поднёс раскалённый утюг к его морде так, чтобы он ощущал его жар. — Что вы делаете?! — ужаснулся ублюдок. — Сейчас я поставлю на твоей роже печать, чтобы все знали, что ты — мразь. Хуже мрази, чем предатель Родины, нет. Пока тут гибли люди, кошки, собаки, ты жировал, ты, сукин сын, мечтал, что немцы возьмут город, и для тебя наступит рай. Вот только немцы не взяли. И ты не имеешь права жить! — Не надо! Я всё скаж… АААААААААААА! Он орал просто безумно, когда я вжимал раскалённый утюг в его лживую и наглую морду. Орал истошно, до хрипа, пока не потерял сознание от боли. В тот момент я был счастлив. <дневник Дасковского> Квартира Кирсанова была наполнена фиолетовым светом, который чудесным образом создавался благодаря неведомой оптической иллюзии, синих штор и пыльного света, льющегося в окна, за которыми дрожала листва. Илья решил, что не должен нарушать эту таинственность. Пусть всё останется так, как есть. А Феликс, если захочет, сам раскроет некоторые секреты, и, может быть, даже скажет, кто был запечатлён на этой выгоревшей фотокарточке. Поставив её на место, Северьянов изучил вид из каждого окна, даже кухонного. Осень ржавела, серое небо гнало облака, и в тихом дворике не было ни души. В кармане лежал ключ от квартиры Кирсанова, а на щеках расплывался румянец от одних только славных воспоминаний о сладкой ночи, проведённой в объятиях Любимого. Да, именно так, именно с большой буквы. Внутри трепетало, цвёл сад. Так легко и светло Илье не было очень давно. В последний раз нечто подобное он испытал ещё в детстве, когда не знаешь о том, что такое жизнь и не знаешь, какие люди бывают: падшие, гадкие, злые. А Кирсанов взял, и вернул парню то волшебное чувство беспечной лёгкости. В квартире были книги, была и пыль, но предметов было немного, словно у Феликса не существовало связи с чем-то из прошлого. Впечатлили старинные напольные часы из дуба с маятником. Их мерное тиканье успокаивало. Вспоминался почему-то осенний Павловский парк, и золотой олень, вальяжно лежащий в нём. Да, пройдут века, а красавец-Ленинград будет стоять и дальше, радовать глаз, хранить секреты прошлого. Как восторженно и встревоженно было об этом думать. Взгляд остановился на книге в чёрной обложке, лежащей около настольной лампы с фиолетовым абажуром. «Интересно, что за книга? Что он читает?», — Илья взял издание и открыл форзац. «Превращение», Кафка Ф. Издательство «БомондЪ», 1888 год». Ахнул — какая старая книга! Пошуршал страницами, вчитался: «Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое. Лёжа на панцирнотвёрдой спине, он видел, стоило ему приподнять голову, свой коричневый, выпуклый, разделенный дугообразными чешуйками живот, на верхушке которого еле держалось готовое вот-вот окончательно сползти одеяло. Его многочисленные, убого тонкие по сравнению с остальным телом ножки беспомощно копошились у него перед глазами». От одной только картины, что нарисовало богатое воображение, Илье стало не по себе. Закрыв книгу, вернул её на место. Особого внимания заслуживал дубовый шкаф в половину стены. За его стеклом покоились предметы, которые очень хотелось рассмотреть и пощупать. Однако, Северьянов не мог решиться на это. Это бы сравняло его с вором, которым он никогда не хотел быть. И пусть факта воровства не было бы — парень бы просто посмотрел — на душе было нехорошо от понимания, что он заглянет в шкаф без ведома Кирсанова. На комоде, рядом с патефоном, стояла багрово-коричневая коробочка. Илья взял её, ощущая на коже пальцев крупицы пыли, и поднял крышку. Полилась чудесная, хрустальная, нежная музыка, и перед зеркалом, находящемся за спиной танцующих, закружилась пара: балерина в белом платье и элегантный мужчина в чёрном костюме. Музыкальные шкатулки нравились Илье. До блокады у него была одна: белая лошадка бегала по кругу под музыку Шопена, а зимой сорок первого, когда бабушка умирала от голода в своей постели, Северьянов обменял её на хлеб. Пальцы почувствовали что-то там, внизу. Подняв шкатулку вверх, Илья заглянул на дно. Золотистыми буквами было выгравировано: «Феле, дражайшему брату, от Альбины. Чтобы ты слушал эту музыку, как тогда, в Париже». Феликс бывал во Франции? У него есть сестра? Новый огонёк интереса тут же зажёгся в Илье. Он вернул шкатулку на комод, закрыв крышку. Нужно было идти домой. С полной уверенностью, что вечером вернётся. Дядя Паша не должен волноваться — не хватало ещё, чтобы он заподозрил его в кражах. Ведь это принято так думать: раз твой отец был вором и попал за это в лагерь, то и ты пойдёшь по тернистой криминальной дорожке. Но Северьянов давно понял, что тяги ко всему этому у него нет. Поэтому, дядя Паша мог бы и не волноваться, вот только тот ведь всё равно тревожится, что Илья может пойти по стопам Вениамина. Только оказавшись в родном дворе, и увидев Санникова, который сидел у подъезда соседнего дома и бренчал на гитаре, Северьянов вдруг осознал, что не помнит, как идти к дому Феликса. Он даже остановился в парадной и припал плечом к холодной стене, жмурясь и пытаясь воссоздать в памяти путь. Но у него ничего не получилось: так сильно он был вчера очарован Кирсановым, что забыл обо всём. В квартиру парень заходил с ощущением горечи. С кухни доносились голоса Анфисы, Глафиры и Киры. Женщины что-то бурно обсуждали. Неровно дыша, Северьянов прошёл в их с дядей комнату. Павел, сидящий за столом, отложил в сторону газету. — Ты где это пропадал? — Да так… гулял… — Загулял. Илья заметил внимательный взгляд дяди, и на душе потеплело. Всё же, приятно, когда о тебе волнуются. И когда вся остальная семья умерла во время блокады, и ждать таких взоров было больше не от кого — это казалось более ценно. — Не волнуйся, всё хорошо. Мы просто так устали, что завалились спать с приятелями… — Хм. Хорошие хоть приятели? — Да, очень. — Что ж, — мужчина потёр переносицу, — есть хочешь? Могу сделать нам яичницу. Из коридора донёсся шум. Шаги. Мужские голоса. Илья с интересом выглянул за дверь. Дасковский, с руками, спрятанными в карманы того же светлого плаща, стоял спиной к зеркалу. Рядом выросли двое мужчин в формах. Глафира разговаривала с ним. — Так он это… в своей комнате. Что, дописался наш писатель… — пробормотала она, покачивая головой. — Какая комната его? — Вот эта. Захар кивнул своим спутникам, мол, идите. И вдруг карий взгляд упёрся в голубизну очей Северьянова. Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом Дасковский громко сказал, так же обращаясь к тем, кто с любопытством стояли в дверном проёме: — А теперь все разойдитесь по своим комнатам! Крепкая рука Павла затащила парня обратно в комнату. Мужчина тихо прикрыл дверь. — Это ведь за Леонидом… Глафира указала на его дверь, — прошептал парень. Его потряхивало. И от вороного взгляда Дасковского, и от того, что в их квартире появились чекисты. И далеко не с добрыми намерениями. — Да. Не думал, что это случится так рано, — пробормотал мужчина, проводя ладонью по волосам. — «Так рано»? — удивился Илья. — Рано или поздно это должно было произойти… — Павел отошёл к столу и тяжело опустился за него, закусывая согнутый указательный палец и замирая сосредоточенным взглядом где-то на стене. — Почему? Это из-за его книги? — по телу Ильи уже бежали мурашки. — Да. Конечно. — А о чём она? Что там такого? Не то чтобы Северьянов не догадывался, но хотелось ясности. В дверь постучали, не дав дяде и племяннику договорить. Илья шагнул было, чтобы открыть, но дядя Паша шикнул, чтобы тот не спешил, и опередил его. — Доброе утро, Павел Аристархович. Хотелось бы поговорить с вами о вашем соседе Леониде Кольцовском. Голос Дасковского, тягучий и характерный, заставил парня содрогнуться. Из-за плеча дяди он увидел жаркий и глубокий взгляд, направленный на него. И невольно ощутил опасность. — Хорошо, я готов ответить на ваши вопросы. — Тогда пройдёмте на кухню. А ты, Илья, приготовься — пообщаемся через пять минут. Тонкие губы чекисты изогнулись в призрачной, едва заметной улыбке, и мужчины вышли. Дверь закрылась. Северьянов в смятении дошёл до окна, заламывая руки. За пыльным стеклом тихонько моросил дождь, облака медленно плыли по осеннему небосводу. Тихий дворик был таким же, как всегда. «Опять в нашем доме энкавэдэшники. Наверное, это так просто не кончится. Даже не знаю, отчего мне так страшно… тревожно… непонятно. А что же Феликс? Он ведь хватится меня», — закусив угол губ, Северьянов сунул руку в карман. Заветный ключ приятно холодил металлом ладонь, а под поясницей слегка тянуло, напоминая о первой и такой волнительной близости. Разгорячившись от воспоминаний, Илья сел на стул, на котором только что сидел дядя. Взгляд скользнул по книгам в разноцветных переплётах, рядками стоящими за стеклом книжного шкафа, и остановился на потрёпанном синем альбоме — единственном визуальном доказательстве, что была жизнь до блокады, и были его родные. Там хранились все фотокарточки. Нерушимость привычного мира вдруг показалась такой зыбкой. Они с дядей только-только начали восстанавливаться, ощущать себя людьми, хоть и с каким-то перемороженным и поломанным нутром, а над очагом уже вьётся этот чёрный коршун с опасными карими глазами. Душу Ильи вдруг заполнила чистая злость в отношении Дасковского.