Ленинградские ночи

После киносеанса Илья почувствовал, что настроение улучшилось. Исподволь поглядывая на небо, он тихонько фантазировал о том, что в какой-то другой жизни мог бы стать полярником, как главный герой просмотренной фильмы, товарищ Евсеев. Шаги друзей терялись в гулкой тишине. Небосвод был уже совсем чёрным. Приближаясь к библиотеке, куда, помнится, ещё до блокады их водила учительница, Илья заприметил на единственной на этой улочке вывеске знакомое словосочетание. «Спящие ирисы». Название тотчас же разбудило воспоминания о писателе Звонарёве. Северьянов нисколько не жалел, что не пошёл на встречу с литераторами — не до того было. Но теперь карман куртки грел журнал со стихами Кирсанова, и это многое меняло. Что, если Вячеслав знает Феликса? Что, если тот и вовсе посещает эти «Ирисы»? Тогда они встретятся. А в душе Ильи сидела светлая надежда, что Кирсанов одумается, что сам предложит перемирие… Вдруг вспыхнула злость к чекисту — это всё он! Если бы не его идиотское внимание, Феликс бы не навоображал себе Бог весть что. Но развить подобные мысли Илья не успел — двери в литературное кафе отворились, и оттуда выпала весёлая компания, состоящая из двух женщин и трёх мужчин. — Девчоночки, а теперь к Хворостовскому! У него танцы до полуночи! Северьянов испытал лёгкое любопытство. Подобная богемная жизнь была так от него далека, что могла сравниться разве что с фильмами. Чужая, но такая заманчивая бытность! — Ты что встал-то? — пихнул его в плечо Петя. — Зайдём? Тут мой знакомый должен быть… — кивнув на вывеску, Северьянов решительно двинулся к дверям. Загоскин, почесав макушку, пошёл за товарищем. Внутри было сумрачно, на столиках блестели бокалы и бутылки с алкоголем, обманчивый терпкий дым сигарет обволакивал нетрезвых посетителей. Тихо играла музыка. Что Северьянову больше всего запомнилось, так это почему-то коричневые шторы и балдахины из тяжёлого бархата, да багрового цвета скатерти на круглых столешницах. И запах. Удушливый аромат сигарет, духов, человеческих разгорячённых тел… — Чего изволите, молодые люди? — с улыбкой поинтересовался подошедший к Илье и Пете мужчина с аккуратными чёрными усиками, закрученными кверху. На нём был чёрно-белый форменный наряд официанта. — Скажите, а товарища Звонарёва как найти? — на миг помешкав, спросил Северьянов. — Звонарёв? Так он тут. Ужинает. — Правда? — искренне обрадовался Илья, удивлённый удачей. — Да. Вам вон туда. Пока друзья шли к столу, скрытому балдахином и пальмой в горшке, Северьянов успел обвести зал жадным взором, надеясь увидеть знакомое и такое любимое лицо. Но тщетно. Звонарёв действительно ел в компании какого-то явно интеллигентного мужчины в очках и с седой бородой. Завидев Илью, он заметно воодушевился. — Надо же, рад видеть! Хорошо, что решил зайти, Илья, — привстав, Вячеслав пожал руку сперва Северьянову, потом Загоскину. — И я рад. Это мой друг, Петя. А это — писатель Вячеслав Звонарёв, — стараясь не смущаться, произнёс парень. — Хочу познакомить вас с одним из самых талантливых критиков СССР. Иван Олегович Базаров. Прошу любить и жаловать, — представил Звонарёв своего спутника. Тот сдержанно и скупо улыбнулся, сказал хрипло: — Ну, ты мне льстишь, Слава. В лоб. — Вовсе нет, не скромничай! — Как скажешь. Пока Вячеслав наливал друзьям вино, Северьянов обводил взглядом туманный зал кафе. Искал любимые черты и дикий синий взгляд, который оставил в его душе льдистые поцелуи. Он решил, что непременно узнает у писателя о Феликсе. Всё, что получится, выяснить, а там видно будет. — Ешьте, друзья, не смущайтесь, — после первой Вячеслав пододвинул парням тарелку с колбасой и солёной рыбой. Некоторое время все молча жевали. — Значит, дело — дрянь, — вдруг невесть о чём пробормотал Звонарёв, закуривая. — В общем, как ты понимаешь, положение плачевное. Дальше последуют допросы. И мы должны быть готовы… — хмуро начал критик, и вдруг осёкся. Не глядя на молодёжь, кивнул в их сторону. — Им можно доверять? — Думаю, что да, — охотно отозвался писатель. — Мы же почти незнакомы. Вы слишком доверчивы, — не удержавшись, заметил Илья. — Глупости. Я хорошо разбираюсь в людях. — Друг мой, я предлагаю не вести наших разговоров пред посторонними, — допив своё вино, мрачно выдал Базаров. — Я верю, что Леонид сможет оправдаться. Очистить своё честное имя. Не верю, что он мог писать антисоветчину — не того он поля ягода! — словно не слышна, пылко заявил Вячеслав, и затянулся. Нетрезвый Звонарёв явно плохо держал язык за зубами. Базаров сделал страшные глаза, глядя на друга и пытаясь остановить его таким образом. Разве что ещё ногой не лягнул под столом. — Вы о Кольцовском? — ухмыльнулся Северьянов, которому вся эта бездарная маскировка казалась цирком шапито. — Д-да… А откуда вам знать? — нахмурился явно растерявшийся критик. — Он мой сосед. И его арестовали. Иван Олегович посмотрел на Северьянова так, словно тот только что в признался в том, что съел писателя. — Стало быть, вы хорошо с ним знакомы? Знаете, в чём его обвиняют? Илья кивнул. Ему казалось, что он касается темы, которой не следовало бы, но было уже поздно. Сказал «А»? Говори «Б». — Мы все очень расстроены потерей друга и соратника, — вздохнул Звонарёв. — Так он ведь ещё жив и в лагеря не отправлен? Значит, есть шанс, что выпустят, — задумчиво отозвался Илья. — Что вы такое говорите, молодой человек, — с тихим раздражением заметил Базаров. — Оттуда никто не возвращается. Не сейчас. Доброй ночи, Вячеслав — мне пора. Встав, критик протянул писателю руку. Тот пожал её, привстав, и пообещал «заглянуть на днях». Базаров неспешно ушёл, опираясь на трость. В шляпе и приличном пальто он смотрелся ещё более недоступно. — Я могу попросить тебя об одной услуге? Думаю, это очень поможет оправдать Леонида… Ты ведь не считаешь его преступником? Или считаешь? — Звонарёв пристально смотрел на парня. — Нет, не считаю… Загоскин лопал очередной бутерброд с рыбой и его, казалось, ничего особенно не беспокоило. А вот Северьянова — да. Только он не мог понять, что именно. — Мы придумали, как можно помочь нашему соратнику Кольцовскому. Есть некие документы, подтверждающие, что Леонид никак не может быть антисоветчиком. Понимаешь? Их и нужно подсунуть чекистам… Пусть разберутся по совести, а не абы как… — Хм. Тогда отдайте эти документы тем, кто ведёт следствие. — А если план провалится? Сейчас товарищ Сталин настроен весьма мнительно, и разбирается и с врагами, и теми, кто лишь потенциально может быть ими, очень жёстко. Нужно действовать тихо. — Как? — Если мы явимся в квартиру Леонида и подсунем в его вещи эти бумаги, то нас кто-то увидит, вызовут на допрос и так далее. Леониду будет ещё хуже от этого. А если это сделает его сосед… Писатель замолчал, явно, чтобы дать Северьянову время понять и осмыслить предложение. — А это не опасно? Нельзя же подставлять Илью, — вдруг выдал Загоскин, который, оказывается, не витал в облаках. — Никакой опасности быть не может — никто не узнает, кто именно это сделал. Северьянов провёл указательным пальцем по кромке бокала. Задумался. Предложение писателя казалось интересным. Дядя Паша будет рад, если Леонида отпустят. — Что именно нужно делать? — Взять документы и подкинуть их в комнату Кольцовского. — И только? — Да. — Но ведь обыски уже прошли. — А ты откроешь дверь, и кто-нибудь из соседей обязательно настучит. Вспомнились слова Александра о том, что Кольцовского заложили «свои же». Снова стало тошно. Но зато появился шанс узнать, кто же предатель! — Ну? Согласен? — чуть улыбнулся Звонарёв. — Да. — Я рад, что у Леонида такие хорошие приятели. А тебе можно доверять? Важно даже случайно не проговориться, — Вячеслав посмотрел на Загоскина. — Я буду нем. Не сомневайтесь, — пылко отозвался Петя. — Ручаюсь за него, — поддержал Илья. — Вот и хорошо. Тогда встретимся завтра. Здесь же. Я принесу нужные бумаги. Северьянов всё ждал момент, когда можно будет спросить про Кирсанова. И тот выдался, как только Петя отправится в уборную. — Я видел тут стихи… — Илья вытащил из кармана свёрнутый журнал и положил его на стол. — Под ними подпись — Ф. Кирсанов. Вы его знаете? Звонарёв проглотил глоток вина и задумался. Затем отрицательно помотал головой: — Ни разу не слышал. — Но ведь его стихи напечатали в городском журнале, — с горечью отозвался парень. — А ты думаешь, там печатают только известных и активных авторов? Вовсе нет. Вот альманах нашего клуба — другое дело… Там печатают… Дальше Илья не слушал. Ему не было это интересно. Когда Загоскин вернулся, Северьянов попрощался с Вячеславом и встал, забирая журнал. — Значит, завтра, в шесть? — улыбнулся напоследок писатель. — Да. До свидания. Ветер гнул деревья, из-за чего по стенам доходных домов ползли жутковатые тени. Как же горько было из-за того, что Звонарёв не смог ему помочь отыскать Феликса. Да, конечно, потеряв самоуважение, можно было бы нагрянуть к Кирсанову домой, вот только после этого эти отношения, как бы уже ни повернулась ситуация, было бы не склеить. Илья сразу после разрыва дал себе слово, что не упадёт на колени и не унизится. И знал, что будет держаться обещания, сколько бы ни понадобилось. — Мне кажется, тебе лучше с этими писаками не связываться, — тихо сказал Петя, когда они уже были неподалёку от родных домов. Северьянов даже не заметил, что всю дорогу друг молчал, тоже погружённый в какие-то своим думы. — Почему? Я хочу помочь Кольцовскому. Он дружит с дядей. — А если всплывёт, что именно ты помогал антисоветчикам? Ну, откуда тебе знать, что там за ужасы были в романе? Вдруг он преступник? Ты ставишь себя под удар. Илья вдруг представил, как в свежем ленинградском выпуске какой-нибудь газеты выйдет статья о том, что он является антисоветчиком и подельником предателя Родины Кольцовского. И Феликс прочтёт о нём. Может быть, даже снова его полюбит? Сердце влажно и сладко захлюпало. Хотя, почему снова? Любил ли его, вообще, Кирсанов? Сердце тотчас же сжалось от тугой боли. — Откажись ты, пока не поздно… — Петя смял в кулаке рукав друга и заглянул в его глаза. Уличные фонари горели жёлтым, горели тревожным. Васильевский остров — родные тихие дворы — и запах осенних листьев, и потрескавшиеся арки у старых домов, и стук лип в окна первого этажа… Илья на миг прикрыл глаза и глубоко втянул влажный ленинградский воздух. — Не волнуйся. Я тихонечко подложу — никто меня не заподозрит. — Не ручайся за того, кого почти не знаешь… — Не думаю, что он плохой человек. — Но ты и не уверен… Илья слабо улыбнулся и похлопал друга по плечу: — Всё, расходимся! Он уже подходил к дому, как услышал стон и звук ударов. Или пинков. Он смешивался с яростным шёпотом: — Так тебе, сука! Так тебе, мразь! Северьянов в смятении выглянул из-за угла. Он увидел чуть поодаль знакомую фигуру соседа Стёпы. Вторым, кажется, был Олег. А третьего было не разглядеть, хотя окна слабо освещали компанию. Все они пинали кого-то лежащего на земле. Кого-то закрывающего и постанывающего. Неожиданно Степан обернулся и посмотрел прямо на Илью. Видимо, тот невольно издал какой звук, наступив на ветку. Северьянов быстро отвернулся и пошёл в сторону парадной. Он слышал, как Степан даёт указание дружкам «сворачиваться и бросать мразь». Илья уже был на втором этаже, когда его, шумя, и перепрыгивая через одну ступеньку, догнал сосед. Грубовато развернув парня за плечо, он злобно выпалил: — Ты только не болтай нигде о том, что видел. Этот приказ вызвал в Илье раздражение. — А если он умрёт? Я не буду тебя покрывать. — Не умрёт, я рассчитал силу! — Уваров начал тереть окровавленные кулаки, на его лице играли желваки. — И если бы только знал, за что мы его так… — И за что же? Стёпа поднял взгляд и исподлобья посмотрел на соседа. Затем с ненавистью прошептал: — Он педераст. Понял ты? Педераст! У Ильи закружилась голова, и лицо покрыл румянец. — Это тот ублюдок, которого мы тогда видели из окна кухни. Помнишь? Так он сделал недвусмысленный намёк Вовке, моему другу, — пылко шептал Уваров, который явно был готов убить того бедолагу, что сейчас истекал кровью на земле. Северьянову хотелось заорать о том, что это жестоко, глупо и несправедливо. Если этот тип никого не убил, не насиловал, то какое дело, нравятся ему женщины или мужчины?! Всё существо Ильи требовало мятеж. Требовало заткнуть проклятого Степана, который был тупым пнём! Но, по грубой иронии судьбы, Северьянов стоял и не мог пошевелиться. Язык будто прилип к нёбу. — Ты хоть знаешь, кто такие педерасты? Это те, которые друг в друга толкают члены. В задницы. И сосут всё, что должны женщины у нормальных людей… — с отвращением гневно шептал Уваров прямо в лицо Илье, который еле держался на ногах от ужаса. «Я же тоже педераст… Как тот человек… И меня надо судить…». — Таких, как он, сжигать надо, чтобы не позорили наше общество, — с искренней фанатичной ненавистью прошептал Стёпа. Илья только теперь понял, что обтекает холодным потом. — Согласен со мной? Или нет? Или жалко тебе этих преступников половых? Ну тогда беги, стучи на меня! — развязно выплюнул спортсмен, прекращая шептать. Северьянов с трудом оторвался от стены и на негнущихся ногах пошёл домой, оставив Степана с его лютой ненавистью позади. Когда он зашёл в их с дядей комнату, мужчина сидел за столом и складывал бумаги в портфель. — Что с тобой? — спросил Павел, внимательно глядя на племянника. — Всё нормально, — выдавил Илья и сел на свою кровать. — Ты же трясёшься. — Там просто холодно… — сморгнув, Северьянов медленно откинулся назад и прижался затылком к стене. Замер в полулежащем положении. Чёрные волосы липли к его лбу. Он думал, что стоит позвонить в скорую, пусть окажут помощь тому человеку на улице, но не находил в себе сил это сделать. Ему мутило. Тошнило. Одежда промокла насквозь от холодного пота. Страшная ненависть, которая плясала в глазах Уварова, его слова, его злоба — всё это относилось и к нему. И было очень тяжело понять, что ты прокажённый. — Где ты так долго бродишь? — покачав головой, Павел закрыл портфель, щёлкнув блестящей бляшкой. — Дядя… — Что? — А тебе когда-нибудь… нравилось, что не должно нравиться? — мучительно подбирая слова, выдавил Илья, так и глядя в стену напротив. — Даже не знаю. Например? Парень не знал, как объяснить, не рассказав основного. Если он откроется дяде, то лишится и его. Он и так потерял всех родных во время блокады — достаточно потерь. Нельзя… — Там… там человек лежит внизу, надо вызвать медиков. Его кто-то крепко избил, — совладав с собой, уже спокойнее отозвался Илья и посмотрел на Павла. Тот встал, хмурясь. — А ты не видел нападавших? — Нет. — Пойду, спущусь вниз. Погляжу, там ли он ещё, и как у него состояние. Северьянов хотел ответить, что там, там. Никто не будет поднимать педераста. Все они прокажённые. Но промолчал. Испытывая острый приступ ненависти к себе и к тому, что после слов Степана его любовь к Феликсу не стала меньше даже на крошечную долю, он лёг на кровать и отвернулся к стене. *** Вознесенский остановился возле здания школы. С ностальгией задержался взглядом на окнах. Здание только недавно отремонтировали, оно так и сияло белизной, а товарищ Ленин с вытянутой рукой красовался на парадной аллее. «Учись отлично, советский школьник!» — пестрел над дверью красно-белый лозунг. Когда-то давно это была гимназия, в которой мужчина получал образование. Потом довольно скоро произошла смена власти, к ней пришли большевики, и те далёкие дореволюционные годы теперь казались Антону туманным сном. Приехав в Ленинград, и узнав о месте захоронения сестры, он побывал у неё и у родителей, а потом проехался по дорогим сердцу местам. Последним была вот эта школа, поражающая красотой в лучах холодного солнца. Вознесенский уже был в ЖАКТе и попытался узнать, где захоронена остальная его семья, но не получил никакой информации. Ему не сказали ничего нового — почти всех хоронили в братских могилах, если не было какого-либо исключения. То, что рассказала Дарья Олеговна, бередило воображение. Что, если Настя жива? Смогла ли она вернуться в этот город, где некогда бросила обузу — своего же сына? Вознесенскому было тяжело обо всём этом думать. Одно дело — смерть. Как бы странно ни звучало, в тех условиях, которые Ленинграду устроили немцы, она была логичной, закономерной. И другое — предательство, когда слабого, зависящего от тебя, ты подло бросил в беде. Антон старался не думать, что сделал бы с женщиной, если бы теперь столкнулся в ней. Тем не менее, Вознесенский помнил адрес лучшей подруги Анастасии. Та жила на Васильевском острове. И, вдоволь нагулявшись в ветреных сводах липовых аллей подле бывшей гимназии, Антон поехал на такси. Но женщины по старому адресу не оказалось, а новые жильцы понятия не имели, как сложилась её судьба. История умалчивала и о том, спаслась ли сама Анастасия. Она бросила сына и сбежала с каким-то мужчиной — это Дарья Олеговна прекрасно знала. Но ведь уехать из города тоже было не очень-то просто. Больше всего Вознесенского поразило то, что когда он под покровом ночи сопоставлял даты, вспоминая слова соседки, и сжимая измятое письмо от Анастасии, вскрылся факт — на момент его написания, мальчик был ещё жив. Стало быть, она выдумала его смерть. Возможно, сказались тяжёлые условия жизни и голод. Да, Антон не мог отрицать подобного, но легче от этого не становилось. Вернувшись домой после многочасовых разъездов по Ленинграду, майор принял ванну, и сделал себе элементарный обед из тушёнки и картошки. Стены давили. Тишина квартиры засасывала. Не удержавшись, Вознесенский бросил себя на улицу, в шум людской. Поехал на Невский, где легко можно было почувствовать, что ты не один, что ты часть чего-то большого, важного. Хотя бы часть плывущей туда-сюда толпы. Он шёл очень долго, до усталости в ногах. А уставал лётчик не так часто — он привык к нагрузкам. Видимо, моральная подавленность после возвращения в родной город, сыграла свою роль. Он свернул на тихую Английскую набережную. Остановился, позволяя ветрам обласкать свою обветренную кожу лица. Жмурившись, Антон любовался великолепием открывшегося вида. Широкая водь Невы, старинные здания, хранящие печальную красоту былых столетий, поплавками плавающие отблески закатного солнца в стёклах… Если бы не красные флаги, мелькающие у фонарных столбов, и тревожно извивающиеся на ветру, можно было вообразить, что время замерло в девятнадцатом веке. Обводя взглядом всю красоту, обхватывая её посильнее, мужчина не сразу заметил силуэт. А когда увидел — почему-то замер. И сердце дрогнуло. И что-то задело души — легко-легко, словно бабочка коснулась шелковистым розоватым крылом. На камнях, согнув одну ногу в колене, а вторую опустив к воде, сидел молодой человек. Его неожиданная красота почему-то ранила Вознесенского. Его, человека далёкого от искусства и тонких перезвонов восприятия. Хмуря красивые характерные чёрные брови, незнакомый парень смотрел на плотно выстроенные на другой стороне дома. Чёрные пряди трепал ветер, плотные щёки были красными от осеннего ветра, чуть вздёрнутый нос как бы капризно показывал характер. Антон подумал, что если бы он был художником, то обязательно написал бы портрет этого незнакомца. В какой-то момент Вознесенскому показалось, что тот ощутит его взгляд и повернёт голову, но нет. Парень так и смотрел вперёд, чуть сутулясь и глядя исподлобья. Антону банально захотелось увидеть его глаза и, вообще, в анфас. Словно прочитав его мысли, незнакомец вдруг повернул голову, и вся красота лица проткнула сердечную мышцу лётчика отравленной иглой. Да, в анфас он был ещё красивее! И васильковые глаза расстроенно и сосредоточенно взглянули на него. Вознесенский с трудом отвернулся — негоже ведь так пялиться на незнакомцев. Но уходить не хотелось. Вечер уже перестал казаться ужасным, как было совсем недавно. Красота, по сути, постороннего человека, стала неким живительным глотком. Недаром ведь Ленинград, а ранее Петроград, Петербург — всегда толкал поэтов, музыкантов, художников и писателей на то, чтобы творить великое искусство. «Значит, я ещё не до конца закоченел», — подумал майор, доставая сигарету и спички. Да, способность видеть прекрасное — это то, что отняла война у многих. Видеть, ценить, слышать, любить, восторгаться — злая мразь высосала людские надежды, мечты, привязанности и стремления, оставляя за собой разрушенные города и сожжённые поля. И Антон, которому было сорок три года, с содроганием сердца именно сейчас почувствовал себя живым впервые с сорок первого года. А виной тому были самые простые вещи — красивый человек, сидящий на камнях, и изысканное величие Английской набережной. Когда мужчина повернул голову, чтобы ещё раз поглядеть на изумительного незнакомца, того уже не было. Там, где он сидел, лежали два золотых листочка. Папироса обожгла губы. Пожевав её, Антон выплюнул и, спустившись по гранитным ступеням, сел на корточки, потянулся пальцами к воде. А та, тёмная, таинственная, осенняя, журчала, билась о гранит, переливалась в последних отблесках томного лимонного солнца. Когда кончики пальцев коснулись воды, на душе что-то разгладилось. Вознесенский гладил воду, как гладят мохнатых кошек, пропуская мягкую шерсть сквозь пальцы. Она ведь тоже живая. Она всё помнит, всё знает и не раскроет ничьих секретов. Всё пройдёт. Пройдут года, века, не станет этих песен из уличных громкоговорителей на Невском, не будет несбыточных надежд, глупых разговоров и писем с пометками «Вернуть отправителю». А вот она — будет. Будет так же журчать, переливаться тьмой и светом, струиться сквозь пальцы, словно шёлк волос любимого человека. Холодная, прекрасная, строгая, синеокая, черноокая, спрятавшая изящные черты лица за дымку вуали — Нева… Подчерпнув воды обеими руками, Антон опустился в неё лицом. Перед глазами так и стоял образ сидящего среди жёлтых листьев, в рыжеватом свете вечерней Английской набережной, черноволосого парня.