Ленинградские ночи

Когда Феликс отпустил Илью, оставив на его губах слюни и свой вкус, внутри у того всё тревожно заштормило, словно Кирсанов собирался снова исчезнуть. — Где ты был? Где ты был? — исступлённо спрашивал Северьянов полушёпотом, хмурясь, чтобы не дать волю слезам. — Это долгая история. Я обязательно всё тебе расскажу, — обольстительно улыбнулся тот, снова наваливаясь на парня и кладя ладони на холодную стену парадной по обе стороны от пылающего лица. — Знал бы ты, как я соскучился… «А я? А я как! И сказать не смогу, не смогу это описать», — страстно подумал Илья, с трудом сглатывая. Во рту остался персиковый вкус их поцелуя. От счастья грудную клетку Северьянова распирало. Теперь уже он сам настырно припал губами к любимым губам, целуя страстно и отчаянно. Где-то наверху кто-то отворил дверь квартиры и вышел в парадную. Раздался какой-то грохот, словно человек вытаскивал ящики. Мысль о том, что их могут вот так застать, сильно взбудоражила Илью. Это было и пугающе, и отчего-то возбуждающе. Он укусил губу Феликса. Тот судорожно выдохнул и с трудом разорвал поцелуй. — Идём ко мне! — прошептал он, блестя бездонными синими глазами. «Хоть на край света», — восторженно подумал Северьянов. Они слетели с лестницы и оказались на улице. Остатки догоревшего солнце блестели золотисто-розовым, оставаясь лишь разводами в окнах верхних этажей. Гонимый любовной горячкой, Илья шёл рядом с Феликсом, то и дело прижимаясь к его плечу своим. Он смотрел в его такое родное, любимое лицо, и знал, как-то, что после вечера наступит ночь, что если тот ещё раз покинет его, это будет уже не пережить. — Так где же ты был? Где пропадал? Молчание казалось Северьянову странным, он не понимал, почему Кирсанов не хочет поделиться с ним тем, что случилось за всё это время. «А если у него был другой?» — больно кольнуло сердце. — Я уезжал в Москву. Мне нужно было побыть одному, обо всём подумать. Я дал своим ребятам отпуск. Я ведь вспылил, обидев тебя. Зря обидев… Я так вовсе не считал. Феликс говорил странным голосом, интонация осталась для Северьянова загадочной. Был ли в те секунды парень честен? Бог весть. — Я должен был прочувствовать, могу ли я без тебя. Понимаешь? Мне надо было научиться ценить тебя. — То есть, ты уехал из-за нас? — Отчасти. Во время своего нахождения в Москве я налаживал кое-какие связи. — Какие? Феликс взглянул на парня. У того по спине поползли мурашки. Природа щедро наделила Кирсанова не только умом и харизмой, но и удивительным взглядом. С безуминкой, от которой у самого Ильи капитально срывало крышу. — Ах… Я расскажу тебе… Я понял, что ты мне очень дорог. Значит, я могу тебе доверять… — Можешь. Я всегда это говорил, — как можно сдержанней отозвался Северьянов, кивнув. — Что чекист? Всё так же вертится около тебя? Выдержав паузу, Илья посмотрел под ноги. Пнув камень, он тихо вздохнул: — Да. Он… — Что? Приставал? — голос Феликса тут же стал резок. Парня окатило жаром. Значит, тому не всё равно! Ревнует! И это замечательно! — Нет, но он сказал, что знает о нас… — Я не дам ему сделать с тобой того, что он хочет. — А что он хочет? Их взгляды встретились. Феликс вызывающе оскалился. — Нет… Этого не может быть, — слегка покраснел Северьянов, смущаясь. — Так и есть. Думает шантажировать тебя тем, что знает о нас. Но ты не бойся. И оборви с ним все встречи. Пора заканчивать эту вашу «дружбу». — А вдруг он причинит зло тебе или дяде? Если я буду груб. — Мне он точно ничего не сделает, — ухмыльнулся Феликс. — А вот с дядюшкой проблема. Ему — может. В качестве подленькой мести. Ладно, я подумаю, как отшить этого индюка с минимальными потерями. Северьянов не понимал, что может обычный парень против человека из госбезопасности, но возражать не стал. Сейчас ничего не имело значения. Главное — они вместе. Улицы плыли. Осень переливалась жёлтым, красным, голубым. Стук подошв ботинок о землю напоминал о чём-то прекрасном из давних, таких милых дней. В арке они остановились и снова обнялись, сливаясь в жарком поцелуе. Пахло влажными осенними листьями. В квартиру Феликса Илья заходил с чуть припухшими губами. Вечер удлинил таинственные тени, и те заполнили собой жилище Кирсанова. Обосновались меж старинных шкафов с книгами, за граммофоном. Запахи квартиры показались Северьянову чарующе родными. Он стоял спиной к окну, глядя на то, как Феликс наливает портвейн в стаканы и протягивает ему одну порцию. Чокнулись. Выпили. Алкоголь ещё больше раскрепостил Илью. — Расскажешь, что делал в Москве? — облизывая губы, спросил он. — Чуть позже… Сейчас я хочу чувствовать тебя. Феликс забрал у него стакан и поставил оба на стол. А потом коснулся пальцами его щеки. Заглянул в глаза. Северьянов ощутил трепетную нежность, что словно залила грудь сладким сиропом. Кирсанов снял с него свитер, потом взялся за брюки. Илья интуитивно сообразил, что от него требуется это же. Они раздевали друг друга, то и дело сливаясь в рваных поцелуях. Когда оба остались без одежды, Феликс толкнул Северьянова на кровать и навалился сверху. — Прости меня, — шепнул он с лёгкой хрипотцой в голосе. — Забудем, — низковато ответил Илья, кладя ладони на спину парня, поглаживая её. Спустившись ниже, начал ласкать ягодицы. — Какие у тебя глазища! Голубые! — восхитился Кирсанов. — И как я без них жил?.. Северьянову хотелось потереться полутвёрдым членом о парня. Не успел он приподнять бёдра, чтобы сделать это, как Феликс ласково, но настойчиво сжал его бока и заставил перевернуться на живот. Илья не стал задавать вопросов. Он был готов на всё. — Привстань на коленях, Илюша… Страстный шёпот, пропитанный желанием, заставил того безропотно выполнить просьбу. Упираясь на локти и колени, он уронил голову и тихо застонал, поскольку горячие губы Кирсанова уже касались кожи на его ягодицах. Феликс покрывал поцелуями смуглый зад Ильи, держа его за бёдра. Его член стоял и пылал, требуя внимания, но парень хотел в первую очередь доставить удовольствие партнёру, а потом уже позаботиться о себе. Он осторожно развёл в стороны плотные ягодицы и посмотрел на узкую дырочку. Конечно же, в ней никого, кроме него, не было. И без визуальных и словесных подтверждений Кирсанов это знал, но от увиденного член жутко запульсировал. Шикарно было осознавать, что он — первый и единственный. Проведя кончиком горячего языка по линии между половинок зада Северьянова, Феликс сконцентрировался на анусе. Он влажно лизал его, то и дело вводя язык на пару сантиметром внутрь. Илья кусал губы и прогибался в пояснице, тяжело дыша. Ощущения были настолько яркими и острыми, что парень невольно поджал пальцы на ногах. По паху разливалось тепло, мышцы сфинктера расслаблялись, и спереди, и сзади горело, хотело прикосновений. Северьянов упёрся лбом в простынь и, постанывая, обхватил свой член. Яростно дроча себе, он почти что сразу кончил, издавая протяжный стон и ощущая, как язык Кирсанова вошёл в него во всю длину. — Как же я соскучился по тебе… — прошептал Феликс, выпрямляясь. Пока зад парня оставался податливым, он ввёл в оттраханный языком анус сперва один палец, потом второй, и начал быстро двигать ими. Северьянов зажмурился и сделал круговое движение бёдрами. Он ещё не отошёл от оргазма, и его потряхивало, а чёрные пряди липли ко лбу. Всё тело было полно восторга. — Ты самый лучший… Лучший, Феликс… Знай это, чёрт побери, — прошептал Илья, ощущая себя пьяным и растаявшим. Пальцы грубо орудовали в его анусе, и он стал насаживаться на них, сам того не понимая. — Не лучше тебя, мой хороший, — прошептал Кирсанов, нащупывая сосок парня и начиная его пощипывать. — Ах… Ещё… Ещё… — хрипловато шептал Северьянов. Тяжело дыша от возбуждения, Феликс вытащил пальцы и начал заменять их членом. Тот медленно протискивался в узкое отверстие, скользя по влажным стенкам, раздвигая их. Илья постанывал и возбуждающе крутил задницей, пытаясь привыкнуть к немалому размеру внутри себя. Кирсанов оскалился, схватил руки Северьянова под локтями и отвёл их назад. Крепко сжимая, в один толчок вошёл целиком. Илья сладко вскричал. — Какой же ты узкий. С ума сойти, — ошалело прошептал Феликс. Зажмурившись, он начал двигать бёдрами. Грубо, нагло и властно. Илья повис головой вниз. Его руки были отведены назад и удерживались. Он то скулил, то стонал, не испытывая ни малейшего стыда за своё положение — желание было слишком большим. Изо рта лилась слюна, каплями капая на простынь. Ресницы трепетали. Ему не удавалось открыть глаза. Феликс снова творил волшебство, попав в нужную точку. Он ритмично трахал парня, доводя его до вершины экстаза. Стоящий член Ильи болтался из стороны в сторону, тепло шло от поясницы и разливалось по всему телу. Когда волосы на лобке Кирсанова касались бархатистой кожи ягодиц, Северьянов тихо вздрагивал. Ощущая преддверие оргазма, Феликс ускорил темп. Он совершал короткие быстрые толчки, трахая Илью глубоко и требовательно, тихо рыча при этом сквозь стиснутые зубы. Тот не выдержал такой напор. Застонав, он забился в конвульсиях. Из члена во все стороны брызгала сперма. — Я тебя люблю… Я тебя люблю… Очень… — бормотал Илья сквозь стоны. То подаваясь вперёд, то назад, он ощущал, как крепко Кирсанов сжимает его руки, отведённые назад, как тот бешено вколачивается в него. Будто настоящий пёс во время случки. И кровать ходила ходуном, стуча изголовьем о стену. Вскричав, Феликс словил мощный оргазм. Заливая кишечник парня спермой, он отчаянно втрахивался в него, издавая животные звуки. А потом он прижал Илью к кровати своим телом, навалившись сверху. Они лежали друг на друге, потные, с затуманенными взглядами. — Феликс? — позвал Северьянов полушёпотом, стараясь отдышаться. — М? — У тебя был кто-нибудь за время нашей разлуки? Северьянов чувствовал, что должен знать. Если он не спросит об этом сейчас, то не сможет уже никогда. — Нет. Ответ прозвучал твёрдо и просто. Илья тут же поверил и расслабился. Всё тело было наполнено сладкой истомой. Они лежали так ещё несколько минут, а потом Кирсанов перевалился на спину и растянулся возле Северьянова. — Ты хотел знать, что я делал в Москве, — прошептал он. — Да… — Илья приоткрыл голубые глаза, подёрнутые пеленой. — Я общался там с теми, кто разделяют мои взгляды. У нас было тайное заседание, можно сказать. — Ты, что ль, заговорщик? — Северьянов приподнял голову. — Можно и так сказать. Ха, не смотри ты так. У тебя сейчас такое забавное лицо! — потянувшись к нему, Феликс осторожно куснул кончик чуть вздёрнутого носа Ильи. — Но это ведь опасно. Могут расстрелять. Ты уверен в тех людях, с которыми общаешься? — Я уверен только в себе. Ну и в тебе. А там — как карта ляжет. Но нет, я не боюсь, — зевнув, Кирсанов удовлетворённо посмотрел в потолок. — Чем тебе не мила наша власть? — Мне не мила любая власть. Я ведь говорил. — Почему? — Меняются лозунги и названия, а суть остаётся той же. Ты помнишь голод двадцатых? Когда люди друг друга жрали. — Это же были редкие случаи… — А сколько крови пролилось после революции! — Ну… да. — До революции было ещё хуже. Там жирующий класс даже не пытался казаться человечным. Илья задумчиво смотрел на Кирсанова, пытаясь осмыслить услышанное. — Ты думаешь, сейчас все равны? Это только на словах. Феликс вдруг встал и, сверкая голым задом, подошёл к чемодану, стоящему у окна, сел на корточки. Щелкнув замком, он погремел содержимым, что-то ища, и наконец достал увесистые золотые часы. С вензелями, ангелочками над циферблатом, они казались настоящим произведением искусства из девятнадцатого, если не восемнадцатого века. — Глянь. Это хранил у себя «обычный» директор одного московского магазина. Как тебе этот пролетарий, а? — насмешливо глядя на Илью, Феликс выпрямился и слегка подкинул часы в руке. — Откуда у него такая роскошь? — Своровал. А, может, от предков-буржуев осталась. — Да ладно! — присвистнув, Илья сел. Чёрные его волосы топорщились в стороны. — Делай выводы. — А откуда у тебя эти часы? — Своровал у этого директора, — просто пожал тот плечами и бросил драгоценность обратно в чемодан. — Украл? А тебя не поймают? — по спине Ильи побежал холодок. — Неа, — ухмыльнулся тот. — Почему ты в этом так уверен? — Я уже давно занимаюсь… этим. — И куда ты деваешь ворованное? — Перепродаю, конечно. Не думаешь же ты, что я Робин Гуд, который делает подарки работающему классу? — ухмыляясь, Феликс лёг рядом с Северьяновым. — Но и подарки делал, было дело. Старикам. Стариков мне жаль, да. — Я в шоке, скажу честно… — Я тебя разочаровал? — криво улыбаясь, Кирсанов пристально посмотрел в голубые глаза. — Нет. Ты… всегда казался мне очень необычным. И сейчас ничего не изменилось. Но какой бы ты хотел видеть государство? Что заставило тебя стать заговорщиком? Я пытаюсь понять. — Ну… идеальное общество не нуждается в централизованной власти. Вместо этого, каждый человек должен иметь право на свободу, равенство и справедливость. Я мечтаю о мире, где все имеют возможность самостоятельно принимать решения и определять свою судьбу. Идеальное общество лишено политических структур, которые присутствуют в нашем мире. Я представляю себе анархо-синдикалистскую систему, где рабочие объединяются в профсоюзы и сами принимают решения, касающиеся своей работы и жизни. Хочу, чтобы власть принадлежала народу, а не небольшой элите. В идеальном обществе нет места для цензуры и репрессий. Все должны иметь возможность свободно выражать свои идеи и осуществлять свои цели. Моя философия отрицает необходимость государства и ставит под сомнение все формы власти и авторитета. Илюша, каждый человек способен самостоятельно принимать решения и управлять своей жизнью без принуждения со стороны органов власти. Власть — это инструмент эксплуатации и контроля над людьми. Любое правительство представляет интересы определённых групп или элиты, которые используют своё положение для обогащения и подавления других. Я вижу возможность организации общества на основе добровольной кооперации и самоуправления. В нашей стране анархические идеи имели значительное влияние на развитие политической мысли в начале века. В период революций семнадцатого года анархисты активно участвовали в борьбе за свержение царского правительства, однако в последующих годах были подавлены большевиками. Тебе ещё интересно? Заслушавшийся Илья кивнул. Он был не в силах отвести взгляд от лица Феликса. Когда тот говорил о своей философии, его лицо становилось наполненным смыслом и гармонией. Северьянов смотрел в синие дикие глаза Кирсанова, и чувствовал, что его любовь безгранична. В этих глазах была вся сила, вся энергия, вся страсть, которую парень испускал каждым своим взглядом. Они были глубокими, как океан, в котором Илья утопал без страха и сомнений. Синий цвет глаз Феликса наполнял его душу радостью, мучительной и яркой. Эти глаза были его опорой, его источником вдохновения, его путеводной звездой в огромном мире, полном сомнений и разочарований. Илья видел в них не только красоту, но и безумие. Эти глаза были эмоциями и страстью, которые просто не могли быть выражены словами. Они были полны жизненной силы, интенсивности и энергии. Они словно говорили Илье: «Никогда не останавливайся, борись за свои мечты, иди вперед, несмотря ни на что». С каждым взглядом Феликса Илья ощущал, как его сердце замирает от благоговения. Они взаимодействовали на уровне душ, будто бы магниты, притягивающие друг друга. Илья видел в очах Кирсанова мир, который был недоступен другим. В них он видел своё будущее, свою судьбу, свою любовь. Они были его крыльями, которые позволяли ему лететь выше и дальше, чем он мог себе представить. Эти глаза были его всем, и он был готов бороться за них, за свою любовь, без оглядки на что-либо другое. Это он понял отчётливо. Понял глубоко. И вздрогнул. — Власть в анархии представляет собой организацию и осуществление общественных функций, но без выделения особой группы или индивида, который будет контролировать и управлять другими людьми. Коммунизм у нас лишь на словах. Ты видел, что давали в блокаду в некоторых специальных кафе, верхушкам? Они даже красную рыбу ели, когда рабочий получал свои крошки хлеба. — Ты такой храбрый. Чтобы так думать, нужно иметь большую смелость, — Северьянов с обожанием смотрел на Феликса. Пусть он не до конца понимал его идеи, суть парень уже уловил, и она ему нравилась. Всё по-честному. Каждый человек важен. Даже «педерасты», как называет их Уваров, в таком обществе могут жить открыто и спокойно. Разве нет? — Ладно, я утомил тебя этой политической мурой, наверное. Давай поедим? С утра не жрал, честно говоря. Ты не хочешь пить? — Хочу. Во рту так сухо. Кирсанов потянулся к пылающему лицу Ильи. Он покрывал его поцелуями, нежными и трепетными, как прикосновения атласных розовых крыльев бабочки. В комнате было уже совсем темно, и всё происходящее было покрыто поволокой загадочности, которую Северьянов так любил в Феликсе. Они снова начали целоваться. Их губы слились в томном поцелуе, и парни погрузились в мир собственных эмоций. Языки исследовали друг друга, дыхание смешалось, сердца бились в унисон. Ощущения, которые охватывали Феликса и Илью, были невероятно жаркими и насыщенными. Каждое прикосновение голого влажного тела к другому такому же, вызывало электрический разряд, который пробегал по их позвоночникам. Кожа горела от страсти, а пульс учащался, наполняя весь организм огненной энергией. Их поцелуй был как погружение в бездонные глубины. Илья ощущал, как Кирсанов исследует каждый уголок его рта, словно художник, рисующий портрет своего музы. Их языки влажно тёрлись друг о друга. Весь мир вокруг исчез, оставляя только Феликса и Илью, завёрнутых в ласку, как в одеяло. Страсть, которая горела в их сердцах, придавала им силу, отдавала им весь контроль над своими телами. Они не могли насытиться друг другом, и каждый новый поцелуй был более горячим и жаждущим, чем предыдущий. Время остановилось, а счастье было непомерным. Когда Кирсанов отстранился от Северьянова, между их губами была проложена ниточка из слюны. Он вобрал её в рот, и широко улыбнулся влажному, пылающему Илье. — Принесу нам выпить и поесть. Пока Кирсанов хозяйничал на кухне при тусклом свете электрической лампы, парень встал и добрёл до окна. Ему казалось, что ещё немного, и он упадёт — его тело было полным наслаждения и слабости. После недавнего оргазма силы ещё не вернулись. Илья отворил окно, впуская холодный осенний воздух. Тот тут же начал покусывать его разгорячённую кожу. Улица спала. В доме напротив, что утопал в желтизне листвы, горело одно окно. Было тихо, мирно. Даже уютно. Северьянов вдруг вспомнил, каким был Ленинград ещё несколько лет назад, словно это было только вчера. Город окутывало дыханием войны. Бомбардировки, разрушения, голод — всё это стало частью повседневной жизни ленинградцев. Но несмотря на все трудности, они не сдавались. В их глазах светилась надежда на победу, стремление выжить, несгибаемая воля. В начале войны улицы Ленинграда были заполнены. По узким тротуарам толпами шли солдаты, рабочие, горожане. Город дышал смесью запахов — пыли, дыма, разрушений. Но даже в таких условиях Ленинград сохранял свою красоту. Набережная Невы, Петропавловская крепость, Эрмитаж — всё это было символами города и напоминанием о его величии. Атмосфера в городе была наполнена не только напряжением, но и солидарностью. Люди поддерживали друг друга, делились последним куском хлеба, совместно работали над восстановлением города. Каждый вкладывался в общее дело, понимая, что только так можно выстоять. В начале блокады, пока ещё не было понятно, что началась дикая катастрофа, вечером Ленинград преображался. Несмотря на отсутствие электричества, город оживал. В окнах загорались свечи, звучала музыка, слышались смех и обрывки разговоров. Люди собирались вместе, чтобы поддержать друг друга. В темноте они находили свет, который был не в лампочках, а в них самих. В феврале сорок четвёртого Ленинград оставался разрушенным и обезлюдевшим. Здания были разодраны бомбёжками, улицы пустовали. Граждане, выжившие в блокаде, были истощены и зачастую больны. Но они не сдавались. Они продолжали строить из руин и восстанавливать свой город. А сейчас Ленинград был городом бойцов и героев. В нём смешивались бедность и богатство, разруха и надежда. Это был город, который несмотря на все трудности, сохранил свою силу и дух. И Феликс, эта уютная квартира в тихом доме — всё было частью дивной картины мира и гармонии. — О чём задумался? — Кирсанов обнял Северьянова, прижавшись к нему сзади. Тот улыбнулся: — Да так… Думал о нас. — И что надумал? — Хочу всегда быть с тобой. Чтобы навсегда хочу. И тут же чуть нахмурился. Разве так бывает? — Будем, — Феликс смазано поцеловал плечо парня. — А теперь, к столу. Они сели в кресла у кофейного столика. Получив в руку стакан с водой, Илья жадно опустошил его, а потом, увидев бутерброды с ветчиной и сыром, понял, что ужасно голоден. Начал жевать, плотно набивая щёки. — Значит, ты теперь возобновишь свой театр? — Да. Отпуск для них закончился. Северьянов кивнул. Его не покидала смутная тревога. Феликс так храбро говорит о том, что ему ничего не будет за грабежи и политические убеждения. А вдруг будет? Что тогда? — Ты знаешь, я, наверное, действительно жесток. Я наказываю их, этих калек. Они умеют выводить меня из себя. Я дал им работу, еду, зарплату, вытащил из приюта, где они бы сгинули. А они смеют лгать, воровать. Не могу их простить. Илья внимательно посмотрел на парня. Тот сидел напротив, склонив голову набок и наблюдал, как Северьянов ест. В эти минуты ничего не имело значения. — Просто помни, что они слабее тебя. И не могут ответить. Будь с ними мягче. Феликс некоторое время молчал, обдумывая услышанное, а потом потянулся к бутерброду с сыром, кивнув: — Обещаю, Илюша.