Ленинградские ночи

К чекисту удалось попасть только на четвёртый день хождения по мукам. До этого унылый и мрачный дежурный повторял одно и то же: «По какому вопросу? Товарищ Дасковский занят. Заходите позже. Когда? Завтра». Расположившийся за рабочим столом Захар сидел, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку стула. Карий взгляд — тёмная непроницаемость. — Какими судьбами? — холодно спросил он вместо приветствия. — Я не стану играть с вами в игры. Перейду сразу к делу. Вы — мразь человеческая, — медленно подойдя к столу, негромко, но твёрдо проговорил Павел. — Какие слова, — ухмыльнулся явно совсем не удивлённый чекист. — Хорошо, что вы быстро поняли, какими судьбами я здесь оказался. Я пришёл сказать вам, что ваш поступок — поступок низкого и подлого человека. — Трижды «ха». — Я сегодня же напишу на вас заявление. У нас есть свидетель, который докажет, что преступление совершили именно вы. Также имеется медицинское заключение. Так что, готовьтесь сгинуть в лагерях, — голубые глаза Северьянова блестели от сдерживаемого гнева. Руки подрагивали. — Пишите. Не думаю, что кто-то воспримет всерьёз ваши слабые доводы. Зато вами будет повод заинтересоваться с новой силой, — улыбаясь, Дасковский склонил голову набок. — Да и Илюше придётся непросто. Он останется один, а вас будет ждать в лучшем случае лагерь. — Вы… бесчеловечный. Мразь, — процедил сквозь зубы Павел, сощурившись. — Я не стану переубеждать вас. Равно как и пытаться наставить на верный путь. Делайте то, что считаете нужным, но знайте о последствиях своих действий. — Одичавший от власти монстр. Зря вы думаете, что напугали меня перспективой заключения. — Что, не испугал? — криво улыбнулся Дасковский. — Вы понесёте наказание за свой низкий поступок. Вы искалечили мальчику здоровье. Вы — подлая шкура. И я не спущу вам это с рук. Когда Павел уже взялся за ручку двери, Захар окликнул его. — Постойте. Я действительно раскаиваюсь в том, что между нами произошло. Я не должен был… Но я буду просить прощения у него, а не у вас, — Дасковский поравнялся с Северьяновым. — Если вы начнёте войну против меня — вы потеряете всё, включая племянника. А каково ему будет без вас? Павел, широко раздувая ноздри, резко дёрнул рукой, и нанёс удар. Тот пришёлся прямо в нос Захара. Захар отшатнулся и закрыл лицо рукой. Тихо рассмеялся. — Мразь, — снова отчеканил Северьянов и вышел, хлопнув дверью. *** — Яблоко хочешь? — Нет. — А грушу? — Нет, спасибо. Пожав плечами, полулежащий на койке парень захрустел жёлтым яблоком. Илья повернул голову и посмотрел в высокое окно. Осколок нежно-голубого зеркала неба и бегущие куда-то облака — выкраденный кусочек осени. Такой недосягаемый. Их с Северьяновым разделяло мутное стекло. В первую весну после блокады Илья вместе с одноклассниками и педагогами садили капусту и морковь в Летнем саду, на площади Декабристов — картошку, парк у Смольного тоже отделили под огороды. Ослабленные горожане работали с энтузиазмом, на пределе возможностей. В один из дней, когда небо было вот таким же, голубым, холодным и облачным, учитель Максим Игоревич умер прямо с лопатой в руке, работая на грядке. Он был очень истощён, но до последнего участвовал в жизни школы и помогал учащимся. Раньше Илья не особенно задумывался над тем, сколько замечательных людей всегда было рядом с ним. Так или иначе, они помогали ему. А теперь, лёжа на больничной койке, он вдруг вспоминал тех, кто пусть даже мелочью, но когда-то причинили ему добро. — Привет. Как ты себя чувствуешь? — голос дяди Паши словно донёсся из глубины тёмных вод. Открыв глаза, Илья внутренне сжался, увидев родное лицо. Павел приходил к нему каждый день, приносил что-нибудь поесть. А парень внутренне сгорал от стыда, душу кровоточило и выворачивало наизнанку. Он не мог говорить с дядей, не мог скрыть дрожь в голосе, отвечал односложно и постоянно прерывал их диалоги. А когда его осматривал доктор в закрытом кабинете, Илья внутренне рыдал — так гадко ему было, таким грязным он себя ощущал. А потом ему обрабатывали ранения — и это была новая порция душевной муки. — Как сегодня себя чувствуешь? — дядя Паша участливо смотрел на племянника, сидя на стуле возле койки. — Больно. — Доктор говорит, что скоро будет лучше. Ты идёшь на поправку. — Хорошо. Илье хотелось рыдать от понимания, что дядя всё знает. Знает, что над ним надругались. — Петя приходил. Я сказал, что ты здесь. Северьянов вздрогнул. — Не волнуйся, я не раскрывал никаких подробностей. Сказал, что тебя избили. — Спасибо, — ответил парень одними губами. Петька. Теперь казалось, что это — персонаж из прошлой жизни. И ничего никогда уже не будет так, как было прежде. — Здесь пюре и котлеты, — Павел указал подбородком на кастрюльку с крышкой, стоящую на тумбочке. — А в бумажном свёртке — пирожки с картошкой. Глафира просила передать. — Спасибо, — прошелестел Илья. Дядя Паша покосился на Леонида — так звали парня, лежащего с Северьяновым в одной палате. Тот читал книгу. Павел резко подался вперёд и зашептал прямо в лицо племяннику: — Я знаю, кто это сделал. Он ответит, не переживай. Он ответит за то, что сотворил. Илья слабо схватился за плечи дяди. Его зазнобило. — Нет, не надо. Это страшный человек. Он уничтожит тебя. Прошу, не мсти ему, — быстро зашептал парень, словно зачитал заклинание. Его голубые глаза были полны ужаса. — Нельзя оставлять такие вещи безнаказанными, — напряжённо ответил мужчина. — Дядя, пожалуйста… Не надо… — шептал Илья почти беззвучно. Внутри всё разрывалось от боли, а слёз не было. Павел сглотнул. Он глядел в голубые очи племянника, полные ужаса и отчаяния, и пытался найти в них ответы на какие-то свои, глубоко внутренние вопросы. «А если дядя уже знает про меня и Феликса?» — мысль резанула сознание, словно нож — плоть. Нервно облизав губы, Северьянов отпустил мужчину. Как странно. Ещё совсем недавно ему казалось, что красивее его родного Ленинграда места нет, что волнующие нити каналов, богатейшая архитектура, туманные улочки, уносящие в глубину истории — это нечто сакральное, неповторимое, великолепное. Теперь же всё вокруг казалось серым и безликим. Жизнь не имела вкусов, запахов и цветов. Она была… никакой. — Я хочу спать. Уходи, — прошептал Илья и закрыл глаза. Он слышал, как дядя встаёт, и внутри всё разрывалось ещё пуще. Мужчина коснулся пальцами его лба и медленно вышел из палаты. — Хороший у тебя отец, а у меня вообще бати нет, — сказал Лёня не без зависти в голосе. Северьянов закрыл лицо сгибом локтя. Он долго кусал и без того пересохшие, покусанные и растрескавшиеся губы. До той поры, пока не ощутил привкус крови. Ему было тошно от себя, от своего положения, от страшных воспоминаний, от понимания, что Дасковский вмиг может стереть с лица земли дядю Пашу. От волнений ему стало так худо, что, не выдержав, в какой-то момент Илья повернулся на бок и свесил голову. Его вырвало прямо на пол. Во рту остался горький привкус. *** Павел сидел за столом, обхватив голову руками. Он уже так долго думал о наказании для Дасковского, что забыл о чае в кружке, и тот стал холодным; забыл и о времени — за окнами чернел холодный поздний вечер. И вдруг — визит. На пороге стоял красивый молодой человек с хищным синим взглядом. Внимательно рассмотрев Павла, он спросил, что случилось с Ильёй. — А вы кто? — Я — его друг. Он мне много рассказывал о вас. Дядя Паша опустил взгляд и вздохнул: — Его избили. Он в больнице. Юноша тотчас же побледнел. — Где он лежит? Дядя Паша не стал скрывать. — Спасибо, что сказали. До свидания, — отвернувшись, парень начал исчезать в тёмной синеве парадной. — Постойте. Как ваше имя? — Феликс Кирсанов, — помолчав, негромко ответил визитёр, и был таков. «Здравствуйте, товарищ Бронников! Пишет вам обычный ленинградец. Моя жизнь состоит из простых, выверенных действий и работы. Меня искренне возмущает и печалит, что пока одни стараются восстановить город-герой после войны и блокады, которые так много отняли у нашего народа, другие занимаются подлостью и членовредительством. Прошу обратить ваше внимание на моральный облик сотрудника НКВД Захара Дасковского. Он — настоящий оборотень, который днём пытается изображать блюстителя порядка, а на деле является врагом, ненавидящим всё русское. Он способен спокойно растоптать чужие жизни, и спокойно пойти дальше, уверяя, что все жалобы на него бессмысленны. Так ли это? Хочу верить, что нет, что эти бесчинства можно прекратить». Далее Павел расписал произошедшее с Ильёй в тот роковой вечер. Закончил он своё письмо фразой: «Надеюсь на ваш справедливый суд и на то, что вы не закроете глаза на горе нашей семьи. С уважением…». *** Чувство одинокого ужаса, такое вроде бы уже забытое, снова поглотило Илью. Лёжа на больничной койке и глядя пустым взглядом в окно, на небо, он снова ощущал себя мальчиком из красивого и блокадного города. Мальчика, который остался совсем один. И, глядя на то, как облака скользят по льдистому небесному катку, он спрашивал себя — почему некоторые люди получают удовольствие от причинения зла? Что происходит в душе таких личностей, когда они издеваются над безвинными людьми? То, с каким остервенением Дасковский насиловал его, говорило о том, что этот человек давно привык к насилию. Это была его стихия. Почему Феликсу нравится лупить этих калек? Что в этом такого хорошего? Образ Кирсанова, доселе всегда яркий и пленяющий, теперь был блёклым, словно иллюстрация на старой открытке померкла. Нынче он казался не реальным человеком, что когда-то был рядом, а каким-то собирательным персонажем. Теперь Ленинград снова стал блокадным, холодным городом смерти и одиночества. И всё же… Всё же, Ленинград никогда больше не был так прекрасен, как в первую блокадную зиму. — Илюха! Здравствуй! Голос Загоскина звучал словно из-под толщи воды. Той же, что и не так давно — голос дяди. — Ты чего пришёл? — хриплым шёпотом спросил Северьянов, переводя взгляд покрасневших глаз на друга. Тот глядел участливо — явно волновался. В руке неловко сжимал сетку. — Я тебе яблок принёс. И бананов… Как ты? «А хотел бы ты дружить со мной, зная кто я? Что я педераст? И, скорее всего, спровоцировал своим распутством Дасковского на изнасилование? Ты, конечно, не знаешь, почему именно я тут — дядя Паша не сказал правду. А если бы узнал? Стоял бы ты тут со своими яблоками?» — Оставлю здесь, — явно занервничав под странным взглядом друга, Петя положил гостинцы на тумбочку. — Тебе принести чего-нибудь? Книг, может? — Нет. — Илюх… А что с тобой произошло? — Загоскин опустился на стул. Протянул руку и коснулся пальцами локтя Ильи. Тот криво улыбнулся. Какой-то злой улыбкой, которая ранее никогда не была ему свойственна. — Тебе какое дело? — дёрнув рукой, он спрятал её под одеяло. Пальцы были ледяными. — П-просто… — Уходи, — прервал его Илья, хмуря чёрные, как смоль, брови. — Но… Мы ведь друзья, я хо… — Мы не друзья. Забудь об этом. Уходи и больше не возвращайся, — выпалил с болезненным отчаянием Северьянов. Сглотнув, Загоскин встал и вышел из палаты, тихо прикрывая за собой дверь. Илья, дрожа, перевернулся на бок. Жмурясь от боли, он тупо уставился в стену. Внутри пульсировала одна бесконечная темнота. Пустая, как ночное беззвёздное небо. Ощущение собственной распутности, грязи смешивалось с острой ненавистью Захару. Он уснул. Ему снился блокадный Ленинград. Дорожка мимо Таврического сада. Всё бело-бело. Даже каменных оградок не видать. Там, за снежной пеленой, за метелью, его поджидают обжигающие и ужасные глаза Дасковского. Страшные и омерзительные. И эта улыбка победителя… Отвернуться, побежать прочь, и вот случайный прохожий, на саночках — труп в коконе… И голос, глубокий, надтреснутый, чуть простуженный голос женщины возвышается над городом, над снегом: Какая длинная зима, Как время медленно крадётся!.. В ночи Ни люди, ни дома Не знают, Кто из них проснётся. И поутру, Когда ветра Метелью застилают небо, Опять короче, Чем вчера, Людская очередь за хлебом. В нас голод убивает страх. Но он же Убивает силы… На Пискарёвских пустырях Всё шире Братские могилы. И зря Порою говорят: «Не все снаряды убивают…» Когда мишенью — Ленинград, Я знаю — Мимо не бывает. Ведь даже падая в Неву, Снаряды — в нас, Чтоб нас ломало. Вчера там Каменному льву Осколком лапу оторвало. Но лев молчит, Молчат дома, А нам — По-прежнему бороться, Чтоб жить и не сойти с ума… Какая длинная зима, Как время медленно крадётся. Почему же так страшно? Он ведь научился не бояться — жизнь научила. Она просто выжгла холодом первой блокадной зимы способность испытывать ужас. Ужаса детства ему хватит на всю оставшуюся. Но он бежал прочь, под голосом, под снегопадом, по пустынному белому городу, а Дасковский, смеясь, катился за ним. На чём — Бог весть, но он будто бы парил. — Тебе не уйти от меня… …Я буду сегодня с тобой говорить, товарищ и друг мой ленинградец, о свете, который над нами горит, о нашей последней отраде. Товарищ, нам горькие выпали дни, грозят небывалые беды, но мы не забыты с тобой, не одни, — и это уже победа. Так некогда, друга отправив в поход, на подвиг тяжелый и славный, рыдая, глядела века напролет со стен городских Ярославна. Молила, чтоб ветер хоть голос домчал до друга сквозь дебри и выси… А письма летят к Ленинграду сейчас, как в песне, десятками тысяч. Сквозь пламя и ветер летят и летят, их строки размыты слезами. На ста языках об одном говорят: «Мы с вами, товарищи, с вами!» А сколько посылок приходит с утра сюда, в ленинградские части! Как пахнут и варежки, и свитера забытым покоем и счастьем… И нам самолеты послала страна, — да будем еще неустанней! — их мерная, гулкая песня слышна, и видно их крыльев блистанье. Товарищ, прислушайся, встань, улыбнись и с вызовом миру поведай: — За город сражаемся мы не одни, — и это уже победа. Спасибо. Спасибо, родная страна, за помощь любовью и силой. Спасибо за письма, за крылья для нас, за варежки тоже спасибо. Спасибо тебе за тревогу твою — она нам дороже награды. О ней не забудут в осаде, в бою защитники Ленинграда. Мы знаем — нам горькие выпали дни, грозят небывалые беды. Но Родина с нами, и мы не одни, и нашею будет победа. И тут — вспышка. Воспоминание. Именно этот голос лился из радиоприёмника в блокадные дни. Чтобы каждый ленинградец чувствовал, что он не один. И Илья, прижимаясь лицом к холодной стене, дрожа, слушал его тогда, и ему казалось, что в комнате становится теплее. Как это здорово — когда не один. — Илья? Ты меня слышишь? Это был уже не голос поэтессы и не жуткий шёпот чекиста. Это был голос… Кирсанова. Северьянов слишком резко вырвался из полубреда и повернул голову- стрельнула боль. Феликс медленно опустился на корточки подле койки и начал гладить Илью по руке. — Что эта мразь сделала с тобой? Северьянов облизал потрескавшиеся и искусанные губы. Кирсанов наклонился и поцеловал его плечо. Илье снова стало страшно. Любое прикосновение отныне вызывало в нём протест и отголосок отвращения. Кто бы это ни был. — Он… он… — Северьянов не смог подобрать слов. Уронив голову на подушку, парень скосил глаза, всё ещё взирая на Феликса. — Ну? Говори же? Судя по отделению, у тебя вовсе не побои. — Мы тут одни? — прошептал Илья, вспоминая Лёню. — Да. — Хорошо. — Расскажи, — с нажимом произнёс Кирсанов. — А что он мог сделать с педерастом, который отказал ему? Как считаешь? — выпалил Северьянов, тут же ощущая, как уши становятся пунцовыми. Стыд. Жуткий стыд. Боль. Отвращение. Отчаяние. Как же хотелось сдохнуть! Пристально глядя в синие глаза Феликса, он видел, как те медленно наполняются густой темнотой. — Значит, он тебя… — и замолчал. — Да, — Илья привстал на локтях, пылая. — Ты теперь меня не уважаешь, да? — Что ты говоришь? — удивился Кирсанов. — Ну как же. Я был с другим. Так получается. — Это другое. Эта мразь воспользовалась своей властью… — Феликс протянул руку и потрогал лоб Ильи. — Да ты же горишь. — Всё равно. — Нужно сказать медсестре. — Не надо. Несколько мгновений они молчали, просто глядя друг на друга. Илья казался полностью спрятанным за пелену тумана собственной боли, своего отчаяния. Феликс был бледен, пальцы его подрагивали, синие глаза блестели. Отворилась дверь, в палату вошёл Леонид. Следом — медсестра Ольга. — Всё, на сегодня визиты закончились. Уходи, — строго сказала она, глядя на Кирсанова. — Я приду завтра. Принести тебе что-нибудь? — не глядя на женщину, отчеканил Феликс. — Ничего не надо. И лучше не приходи, — процедил Илья. — Почему? — Мне легче, когда я один, — прошептав это, Северьянов отвернулся к стене. Он слышал, как Феликс выходит из палаты. Когда закрылась дверь, сердце парня сжалось. И снова странные видения утянули его в своё тёмное царство, снежное, тревожное и иллюзорное. Он ходил по пустому белому Ленинграду, и кого-то искал. Вот только никак не мог понять — кого? Наш город в снег До пояса закопан. И если с крыш На город посмотреть, То улицы Похожи на окопы, В которых побывать успела ………………….Смерть. Вагоны У пустых вокзалов стынут, И паровозы мертвые молчат, — Ведь семафоры Рук своих не вскинут На всех путях, Ведущих в Ленинград. Луна Скользит по небу одиноко, Как по щеке Холодная слеза. И тёмные дома стоят без стекол, Как люди, Потерявшие глаза. Но в то, что умер город наш, — Не верьте! Нас не согнут Отчаянье и страх. Мы знаем От людей, сраженных смертью, Что означает: «Смертью ……….смерть ………………….поправ». Мы знаем: Клятвы говорить не просто. И, если в Ленинград ворвется враг, Мы разорвём ……….последнюю из простынь Лишь на бинты, Но не на белый флаг!