Ленинградские ночи

Уронит ли ветер в ладони серёжку ольховую, начнёт ли кукушка сквозь крик поездов куковать, задумаюсь вновь, и, как нанятый, жизнь истолковываю и вновь прихожу к невозможности истолковать. Себя низвести до пылиночки в звёздной туманности, конечно, старо, но поддельных величий умней, и нет униженья в осознанной собственной малости — величие жизни печально осознанно в ней. Серёжка ольховая, лёгкая, будто пуховая, но сдунешь её — всё окажется в мире не так, а, видимо, жизнь не такая уж вещь пустяковая, когда в ней ничто не похоже на просто пустяк. Серёжка ольховая выше любого пророчества. Тот станет другим, кто тихонько её разломил. Пусть нам не дано изменить всё немедля, как хочется, — когда изменяемся мы, изменяется мир. И мы переходим в какое-то новое качество и вдаль отплываем к неведомой новой земле, и не замечаем, что начали странно покачиваться на новой воде и совсем на другом корабле. Когда возникает беззвездное чувство отчаленности от тех берегов, где рассветы с надеждой встречал, мой милый товарищ, ей-богу, не надо отчаиваться — поверь в неизвестный, пугающе чёрный причал. Не страшно вблизи то, что часто пугает нас издали. Там тоже глаза, голоса, огоньки сигарет. Немножко обвыкнешь, и скрип этой призрачной пристани расскажет тебе, что единственной пристани нет. Яснеет душа, переменами неозлобимая. Друзей, не понявших и даже предавших, — прости. Прости и пойми, если даже разлюбит любимая, серёжкой ольховой с ладони её отпусти. И пристани новой не верь, если станет прилипчивой. Призванье твоё — беспричальная дальняя даль. С шурупов сорвись, если станешь привычно привинченный, и снова отчаль и плыви по другую печаль. Пускай говорят: «Ну когда он и впрямь образумится!» А ты не волнуйся — всех сразу нельзя ублажить. Презренный резон: «Всё уляжется, всё образуется…» Когда образуется всё — то и незачем жить. И необъяснимое — это совсем не бессмыслица. Все переоценки нимало смущать не должны, — ведь жизни цена не понизится и не повысится — она неизменна тому, чему нету цены. С чего это я? Да с того, что одна бестолковая кукушка-болтушка мне долгую жизнь ворожит. С чего это я? Да с того, что серёжка ольховая лежит на ладони и, словно живая, дрожит… © Притихшая началась жизнь. Неспешная. Уставшая будто бы после волн потрясений и ярких событий. В коммуналке ничего для Ильи не изменилось. Никто не смотрел на него волком, никто не шептался у него за спиной и не замолкал, когда он появлялся на кухне. Северьянов решил, что поведение Стёпки приняли за клевету. К слову, сам спортсмен странным образом исчез. Почти сразу после случившегося за ним приехали люди в погонах, и увезли. Узнав об этом, Илья с замиранием сердца подумал, что это проклятый Дасковский решил таким образом попытаться что-то исправить. Больше думать было не на кого. Открытым оставался и вопрос того, кто же выпустил Павла. Во дворе всё было не так гладко, как дома. Там на него косились, там он слышал смешки, явно адресованные только ему. Однажды к парню пристал Санников. Его дружки остались за спиной, ухмыляясь, а сам хулиган почти вплотную приблизился к Илье. — Тут о тебе поговаривают… Чё, правда? — криво улыбнулся парень. — А ты больше сплетни слушай, — огрызнулся Северьянов, внутри которого тут же всё перевернулось и забурлило. — Да ты осмелел, как я погляжу, — местный бандит явно не понимал, нравится ему нахрапистость Ильи или нет. — Я и не боялся никогда. — Ну-ну. Так чё, скажешь мне как есть? — Ешь ложкой. Вилкой уколоться можно, — отвернувшись, Северьянов обошёл Санникова и пошёл в сторону дома. Компания дружков глядела ему вслед. *** Хорошо выйти на улицу, и почувствовать свежесть. Пахло первым снегом. Илье пора было возвращаться в училище. Благо, дядя Паша похлопотал обо всём ещё при первой госпитализации племянника, и его не отчислили. Васильевский дремал, глядя на почти зимнее уже небо. Родной, прекрасный кусочек Ленинграда, который восхищал своей историей и необычной архитектурой. Он расположен на северном берегу Невы и являлся одним из самых оживлённых районов города. История Васильевского острова начинается ещё в XVIII веке, когда Пётр I решил создать новый центр развития города. Здесь было построено множество высоких зданий, которые с течением времени стали символами Петербурга, затем Ленинграда. Особенно примечательна Кунсткамера — первый публичный музей России, основанный Петром I. Васильевский остров… Сказочное место, обладающее своей уникальной историей и неповторимым очарованием. Когда ты впервые ступаешь на его территорию, словно оказываешься в другом измерении, где время останавливается, а душа начинает поистине разговаривать с природой. История этого острова насчитывает сотни лет. Васильевский остров был выбран Петром Первым, как идеальное место для развития новой столицы Российской империи. С успехом он осуществлял здесь свои замыслы: строил здания, возведённые в соответствии с лучшими европейскими образцами, развивал гавань, ставшую одной из крупнейших в мире, превратил остров в центр науки и культуры. Прогуливаясь по улицам Васильевского острова, невольно поддаёшься его вкусному обаянию. Здесь каждый уголок предлагает свою историю, свою эстетическую ценность. Архитектура острова смешивает в себе различные стили и эпохи: от петербургского барокко до приливов ампирного и современного стиля. Здания острова приобретают сказочные формы, реконструируются и превращаются в настоящие произведения искусства. Одной из самых известных достопримечательностей острова является Стрелка — место, где Васильевский остров сливается с Невской губой. Здесь можно насладиться прекрасными видами на город и Неву, а также полюбоваться знаменитыми колоннами Ростральных столбов, которые служили маяками для судов в давние времена. В этом городе Илье было так же хорошо, как и плохо. В нём он когда-то был безмерно счастлив. Теперь же — глубоко несчастлив. Ботинки стучали по холодной земле. В лёгком снегопаде Церковь Успения Пресвятой Богородицы казалась ещё более величественной, насквозь пропитанной тёмным благородным золотом. Остановившись неподалёку, Илья припал плечом к тумбе Морриса, оклеенной пёстрыми афишами. Закурил. Вдыхая горьковатый дым и нежный аромат первого снега, он рассматривал церковный архитектурный ансамбль. — Ай! Отстаньте! Больно! — вдруг закричал кто-то. Из-за угла выскочил пацан, за ним бежали двое, постарше. Быстро нагнав убегающего, они принялись пинать и колотить его. И весьма, надо заметить, жестоко. Судорожно выдохнув, Илья вдруг испытал странное воодушевление. Теперь то, как он вступился за Людоеда, казалось небылицей. Зачем он это сделал? Глядеть на то, как кого-то лупят — это ведь даже… приятно? «Пусть бьют, пусть ему будет больно. За что его так? Да ни за что. Но ведь и меня ни за что», — думал парень. А в груди — холод. Даже стало как-то полегче, пояснее. Важно ведь, что не только с тобой одним люди поступили несправедливо и подло. Вот и этого бьют двое более сильных и старших. Илья выплюнул сигарету и облизал губы. Ему нравилось смотреть на расправу, но почему-то слегка начало подташнивать. Он отвернулся и пошёл дальше. В классе Северьянов увидел, что Загоскин теперь сидит с Лавроненко. Внутри царапнуло. Но тут же вспомнились собственные слова о том, что они больше не друзья. Петя посмотрел на Илью, когда тот появился в кабинете. Илья ответил на взгляд, и прошёл к последним партам. Его исчезновение особого интереса среди других студентов не вызвало. Сюда слухи и сплетни о педерастии не дошли. Это заставило парня свободнее выдохнуть. Учебный день прошёл бездарно. Не особенно слушая педагогов, Северьянов рисовал всякую ерунду, и думал. В основном, конечно, о Феликсе. Тот прочно засел в его голове уже довольно давно. Только если раньше мысли о Кирсанове были наполнены романтическим трепетом, то теперь эмоций почти не ощущалось, словно кто-то их заморозил. Илье хотелось увидеть парня. При этом он был на что-то обижен. На что — сам не понимал. Блуждающее чувство обиды то появлялось, то исчезало, как игривый солнечный зайчик. Любит ли его Феликс? Появится ли он? А если нет, то что делать? Если раньше такая перспектива казалась парню ужасающей, то теперь невольно думалось, что, быть может, Северьянов вполне сможет прожить затворником. Без дружбы и любви. Зачерствеет? Да он уже ощущал корку льда в груди и чёрствость на душе. — На этом закончим урок. Погодите немного. Кто готов остаться после занятия, и помочь мне с кабинетом? — вставая из-за стола, сказал Зиновий Аркадьевич после лекции. Людоеда ненавидели, боялись, презирали. Раньше Илья полагал, что за дело. Теперь мысль о том, что к нему самому относились бы так же все студенты училища, узнай правду о его любви, смягчала его в отношении учителя. В гробовой тишине Северьянов поднял руку. Людоед пристально посмотрел и кивнул. Некоторые обернулись, удивляясь, что кто-то рискнул нарушить их негласный бойкот Зиновию. — Как твоё самочувствие? Всё хорошо? — спросил мужчина, когда они чуть позже натирали парты маслом. — Мне лучше. Всё в порядке. — Илья, позволь задать тебе вопрос. — Задавайте. — Чего бы ты хотел? — В каком смысле? — Вообще. От жизни. Перед глазами возникло бледноватое лицо Кирсанова. Его ошеломляющая таинственная улыбка. Сердце дрогнуло. Но ведь болеть уже не должно, верно? Лучше Феликса никого нет. И стихи… такие дивные стихи может написать только необычный человек. Загадочный. Сумеречный. Он был таким, и именно таким Илья его и любил. На что же была обида? На то, что обвинил в том, что сам виноват? Но разве же Северьянов взаправду в этом виноват? — Хочу стать успешным человеком. Илья сам не знал, зачем это говорит. Об успешностиьотродясь ведь не думал. — А что это в твоём понимании? Успешность. — Приличная должность, заработок. — Для этого надо хорошо учиться. А, вообще, не лучше ли стремиться быть счастливым человеком, а не успешным? Как думаешь? — А есть ли оно? — ухмыльнулся Северьянов, сильнее натирая столешницу маслянистой тряпочкой. — Счастье? — Да. — Ещё какое. И ты это знаешь, я думаю. — Нет. Не знаю. Соврать хотелось просто из вредности. Конечно же, он бывал счастливым. Давно. В прошлой жизни. Когда между ним и Феликсом ещё не было того безумного изнасилования. А теперь всё сгорело. — Знаешь. — Почему вы так уверены? — Мы бы не были несчастными, если бы не знали счастья. В душе у парня захлюпало. — Подумай об этом, Илья. Чтобы быть счастливым человеком, надо уметь прощать, давать людям шанс. Илья сглотнул. Посмотрел на мужчину. Тот драил парту: рукава рубашки закатаны до локтей, волосы спадают на лоб… Откуда он может знать о том, что внутри Северьянова действительно конфликт непрощения? — Все мы неидеальны. Все совершаем ошибки. Порой не понимаем друг друга и не слышим. Но говорит ли это о том, что мы не ценим друг друга и не любим? Вспомнилась последняя встреча с Феликсом. Действительно, тот не понял его. Ревновал. Не смог переступить через эгоизм и собственничество. Но значит ли это, что Кирсанов его разлюбил? — Разве так трудно просто верить? — Некоторым трудно. Не суди людей за их слабости, я тебя очень прошу. — А меня судят, — в голове вспыхнули картинки позорной казни от Степана. — Почему же я не могу? А? — Можешь. Вот только счастья это, увы, не принесёт. — Почему? — Бриллиант, упавший в грязь, всё равно остается бриллиантом, а пыль, поднявшаяся до небес, так и остаётся пылью. Парень опустился на стул. — Задумался? Вот и хорошо. Думай, — улыбнулся чуть запыхавшийся Зиновий Аркадьевич. Илья кивнул на дверь кабинета: — А вы сами прощаете их всех? Вы же знаете об их отношении. — Прощаю. Они ничего не знают, — Людоед занялся следующей партой. — Разве бывает дым без огня? — Всякое бывает. Жизнь — штука сложная и многослойная. Один сказал ложь, другие повторили, и вот, переходя из уст в уста, эта ложь стала истиной. — Разве же вам не обидно, что вас считают… людоедом? — Обижаться в данном случае крайне глупо. Северьянов смотрел на то, как мужчина активно натирает дерево маслом, и чувствовал, что этот человек нравится ему всё больше. Встав, он тоже взялся за дело. Так они и работали плечом к плечу ещё полтора часа. А потом он возвращался домой в жидких ранних сумерках. И думал о словах Зиновия, и сердце клокотало в груди, как вдруг из-за угла появился Кирсанов. Появился неожиданно, плавно, как если бы был соткан из густого болотного тумана. — Здравствуй, — ухмыльнулся он. Глаза — Арктика. — П-привет, — тут же взволновался, рассыпался, и собрался Илья. — Ты обо мне совсем забыл. Но я всё равно скучаю по тебе. Северьянову показалось, что лёд в его душе чуть треснул. — Нет, я никогда о тебе не забывал. — Брось. Хватит врать хотя бы себе. Видел я вас с Вознесенским. Много гуляете, скоро весь Ленинград будет вас помнить как сладкую парочку, — стальной голос Кирсанова был пронизан ядом и иронией, как острыми стрелами. — Мы просто друзья. — А мне ты не позволял проведать тебя в больнице. Илья испытал укол раздражения: — Хотел бы — навестил и без моих позволений. Злобный смех порвал тишину. — О, вот она, гнилая правда. Ты просто манипулировал, так? Проверял? Хотел узнать, пойду ли я против твоей воли. Лицо Кирсанова, глумливо ухмыляющееся, стало почти удивлённым. — Всё не так. — Да-да, всё игра. Зачем тебе я, если у тебя с одной стороны известный лётчик-герой, с другой — чекистишка. — Прекрати. — Ладно. Твоё право. Но стих напоследок я тебе прочту, всё же. Илья с трудом сглотнул. Ладони оставались влажными. Вокруг — ни души, улица словно вымерла. Они вдвоём… и этот дикий синий взгляд. Как же Северьянов его любил. Вдруг захотелось вцепиться в Феликса, как дети, капризничая, вцепляются во взрослых, и попросить, чтобы он этого не делал. Чтобы не ставил точку. — Прощай, позабудь и не обессудь. А письма сожги, как мост. Да будет мужественным твой путь, да будет он прям и прост. Да будет во мгле для тебя гореть звёздная мишура, да будет надежда ладони греть у твоего костра. Да будут метели, снега, дожди и бешеный рёв огня, да будет удач у тебя впереди больше, чем у меня. Да будет могуч и прекрасен бой, гремящий в твоей груди. Я счастлив за тех, которым с тобой, может быть, по пути. Слова слетели с влажных губ и замерли в воздухе, пахнувшем снегом. Так замирают дрожащие пальцы в телефонном диске, в преддверии равнодушных гудков. Повисло молчание. Злые, ревнивые, дикие синие глаза. Ветер взлохматил волосы Феликса — опять без шапки. Илье казалось, что у него вот прямо сейчас отнимают часть света. Как его удержать? Паника поднималась, точно вулкан. — Постой… Не надо… — Надо, Илюша. Лучше разорвать узел, чем распутывать его, — лицо Кирсанова приняло ожесточённое выражение. — Я… — Не желаю быть вторым, третьим, четвёртым. И не буду. — Ты всегда был для меня единственным. — Всё. Хватит. Больше я тебе не верю! — Кирсанова аж потряхивало от холодной злобы. — Тебе точно будет без меня лучше? — тихо спросил Илья, не зная, что ещё сказать. — Это тебе уже давно лучше без меня. А ты… ты навек впечатался в мой ленинградский рассвет, в мою полутёмную парадную, в блёклый свет рассеянной осени, бьющий в пыльное окно с балюстрадой. И он ушёл. Просто ушёл. Илья стоял, не в силах пошевелиться. Он хотел рвануть за ним, догнать. Но его как будто парализовало. Феликс — уголок чёрного полупальто метнулся за углом, и исчез. Небо, тяжёлое, набитое снегом, как подушка — пухом, навалилось на его плечи. Нащупав рукой шершавую стену, Илья вцепился в неё короткими ногтями. Какая тёмная зима, какие долгие метели! Проглянет солнце еле-еле — и снова ночь, и снова тьма… Какая в сердце немота, ни звука в нём, ни стона даже… Услышит смерть — и то не скажет. И кто б ответил? Пустота… О нет, не та зима, не та… И даже нежности твоей возврат нежданный и летучий, зачем он мне? Как эти тучи: под ними жизнь ещё темней, а мне уже не стать певучей. Но разве же не я сам себе предсказывал вот это, что вот придёт совсем без света, совсем без радости зима?..