Ленинградские ночи

Раньше, ещё до войны, Илья обычно ждал Новый год. Этот праздник бередил воображение, впускал в жизнь сказку. Веру в волшебство. Всё как у людей. Нравилось в предновогодние дни выйти в белый декабрь, набрать в ладони побольше снега, и слепить один крупный снежок. «Дурачьё», — думал о себе и Пете Илья, вспоминая, как три года назад они прилипли языками к металлическим ажурным перилам на мосту Лейтенанта Шмидта. Это было тридцатого декабря. А потом так хохотали. До слёз. Радовались свежему снегу, преддверию сказки и волшебства. Обычной жизни радовались, ведь всё это было украдено в годы войны. Хотелось всё-всё увидеть, всё познать. Они бегали по концертам, выставкам, кинотеатрам. Пытались хоть так вернуть замёрзшие зимой сорок первого дни юности и света. В блокаду в Ленинграде тоже праздновали Новый год. Конечно же, пиршеств больше не было, обходились хлебом, полученным по карточкам, и скудным праздничным обедом, который подавали на городской ёлке. Обычно это была тарелка супа и клейкая каша. Голодные ребята съедали всё. И даже казалось, что вкусно. Теперь наступал пятидесятый год. За тёмными окнами, разукрашенными снежными узорами, рассыпались искры фейерверков. И всё то восторженное казалось чем-то ирреальным. И Илья ловил себя на том, что преддверие волшебства зарождалось в нём, когда рядом был Феликс. И это было не связано со временем года. И всё равно ждал… Ждал алогично, как дети ждут чуда. Вся коммуналка разошлась. Кто в гости, кто в свои комнаты. Вознесенский, Павел и Илья отмечали втроём. Выпили, закусили мандаринами, и взялись за салат с сельдью. Чуть позже, после боя курантов, дядя Паша сообщил, что его пригласил боевой товарищ, с которым они вместе воевали. Попросил, дескать, заглянуть. Отказать Северьянов не мог, и ушёл, оставив Илью с Антоном наедине. — У меня есть для тебя подарок, — невесть откуда достав коричневую коробочку, Вознесенский протянул её парню через весь стол. — Да не нужно было… — сдавленно отозвался Илья, неуверенно принимая подарок и думая о том, что сам-то ничего не подготовил для лётчика. — Бери. С Новым годом. Внутри оказалась дорогая туалетная вода. Чешская. Илья был восхищён, и тут же побрызгал себя. — Как пахнет? Вкусно? — Да. Цитрусово-древесные нотки, — улыбнулся Антон. — И мне очень нравится. Спасибо! — Да не за что. Праздник ведь. Илья встал и прошёл к столу. Он вдруг решил, что не оставит друга без какого-нибудь подарка. Вспомнив, что у него есть набор хороших, совсем новых карандашей — вытащил их и протянул лётчику. — И тебя с Новым годом, Антон. — Ого. Здорово, спасибо, — мужчина забрал пачку так, чтобы коснуться пальцами пальцев Ильи. Тот слегка покраснел в щеках. В тёплом серо-голубом взгляде мужчины было очарование. Северьянов не мог не ощущать доброту, исходящую от Антона. Рядом с мужчиной ему было уютно. Это подкупало. Хотелось сказать что-то личное, поделиться сокровенным. — Может, ещё салата? Пальцы Ильи выскользнули из-под пальцев мужчины. — Было бы славно, — улыбнулся тот. Очарование ночи было нарушено, когда в дверь постучали. Сердце словно разлетелось на тысячу осколков, когда Северьянов открыл — на пороге стоял Кирсанов. Улыбаясь фальшивой, будто бы купленной на блошином рынке улыбкой, он переступил через порог, делая большой шаг. Илья не мог пошевелиться. Всё его существо, с одной стороны, возликовало, с другой — впало в какое-то болотистое преддверие боли. Шалые глаза Феликса, горящие и совершенно дикие, не сулили ничего хорошего. Хотелось кричать то ли от ужаса, то ли от счастья. Всё отдать ему. Просить… Держать… Но всё это было лишь там, внутри. — Ты, я вижу, уже празднуешь, — насмешливо протянул Кирсанов, посмотрев на оставшегося сидеть Вознесенского. — С гостями. Здорово. Северьянов с трудом сглотнул и повернул голову. Вот он, шанс. Феликс совсем рядом и, быть может, они могут сейчас помириться… — Хорошее вино, — заметил Кирсанов, взяв бутылку со стола. Покрутив её, вернул на место и обвёл комнату таким взглядом, словно тут только что произошло нечто сальное, а он был первым зевакой, который забежал поймать хотя бы кусочек скандала. — Что ж, с Новым годом, Илья, — добавил будто бы снисходительно. Его блуждающий взгляд наконец-то остановился на Северьянове. Тот поднял голову и позволил себе посмотреть на парня прямо, без тени на лице. — С Новым годом, Феликс, — ответил спокойно и ровно. — В печать вышел мой первый сборник. Я решил подарить тебе экземпляр, — с этими словами он, точно фокусник, достал из-за пазухи пальто книгу в тёмно-синем переплёте. Протянул Илье, не спуская с него глаз. Северьянов подошёл к нему и принял подарок. — Спасибо. Буду рад почитать. — Да-да. — Только у меня для тебя подарка нет. Я не знал, что ты придёшь, — Илья говорил это так сухо, что ему самому становилось больно от своих же слов. Но иначе он почему-то не мог. Чем больше волновался, тем более чёрствым уродом себя ощущал. — Да что ты! Ты уже сделал мне подарок. Разве это не он? — Кирсанов, гадко улыбаясь, небрежно кивнул на Антона. — Прекрати… — Я надеюсь, ты не пожалел, что променял меня на него? — Ты просто издеваешься, — вздрогнул Илья. — Совсем нет, — ухмыльнулся Феликс. — Просто ты расставил все точки над «и». И, в принципе, уже давно. — Ты правда хочешь говорить всё это при третьих лицах? — Северьянов покраснел от неловкости и отголосков злости. — А разве тут есть третьи лица? Посторонние? Я думал, между тобой и товарищем лётчиком уже нет границ… — произнеся это весьма презрительно, Феликс недобро хихикнул. Но глаза — синяя дикая пропасть. В них не было смешков. — Молодой человек, не ведите себя, как артист театра. Говорите прямо и чётко. Тогда, может, у вас что-то и получится, — сказал Вознесенский, вставая. — А у вас уже всё получилось, видимо? — многозначительно отозвался Кирсанов, задирая горделивый подбородок и холодно глядя на мужчину. — Почти. — А поподробнее можно? — Я бы очень хотел, чтобы получилось, но, увы… То сердце отдано другому, — задумчиво ответил Антон, посмотрев в голубые глаза Ильи так, что у того душа ушла в пятки. — И кому же? — снова скалясь, Феликс тоже взглянул на Северьянова. — А? Поведаешь? Вознесенский сдержанно попрощался и вышел из комнаты. Илья опустил взгляд и потёр книгу в своих руках. — Да ты отшил вояку? Надо же. Смешно! — цинично прокомментировал Феликс. — А как твой друг? Всё у вас с ним налажено? — отчеканил Северьянов, снова посмотрев в синий омут любимых глаз. — Какой ещё друг? — улыбка Кирсанова стала менее поганой. Поугасла. — Не знаю. Ты там его стул лапал. Тебе виднее. — А… этот… Ха, да ты ревнуешь! — и снова злой смех. — С чего ты взял? — Илья был уязвлён, но всеми силами пытался это скрыть. — По тебе видно, да и врать ты не умеешь. Можешь не переживать, у нас с ним ничего нет и быть не может. Он, вообще, жениться собрался. Хотя… какая теперь разница, правда? — Правда. Как же красив был Феликс. Просто криминально, просто непростительно красив. Для него, для Ильи. Ровные, но характерные линии лица, интересный разлёт русых ресниц, проникновенный взгляд, полный тьмы, эротики, трепета, элегии, изящества и долгих осенних сумерек Ленинграда. Манящие, чуть влажные от слюны губы. Северьянов глядел, и налюбоваться не мог. Не мог понять, как можно быть таким совершенным, таким вызывающим, но строгим, собранным, но чувственным, цепким, циничным, но романтичным. Как это всё уживается в одном человеке? И снова запах сигарет… Волосы треплет ветер. Они стоят на крыше. Феликс указывает пальцем на Петропавловскую крепость, обрамлённую яхонтовым светом тяжёлого солнца, и рассказывает о том, как там отбывали наказание декабристы. Всё ещё между ними легко, облачно. Можно коснуться щеки Кирсанова, прохладной, нежной, можно из глаз испить вольнодумность. Хоть на миг слиться в поцелуе, стать одним существом, одной природой. А что теперь? Недосказанность. Многоточие. Как много хочется сказать. Как мало для этого слов. Чувств так просто не выразить, не сыскать им обличия. Какое-то время они смотрели друг на друга, потом Феликс поплыл в сумерках комнаты к двери. Илья всё понимал. Он чувствовал, что Кирсанов хочет, чтобы он его остановил, чтобы сказал все те важные слова, которые носил в себе. Но, удивительно, вопреки жгучему желанию всё вернуть и быть рядом с Феликсом, Илья не мог себя заставить обнажить душу и попросить его остаться. И сам себе поражался. Даже ругал, сжав книгу в руках так, что пальцы побелели. Скоро их разлучит парадная. Лестница. Несколько ступенек. И мгновений, когда Феликс стоял так близко, что можно было почувствовать исходящий от него запах свежести и снега, будет уже не вернуть. Но, хоть тресни, Илья стоял, и не мог пошевелиться. Не мог сказать самого главного. — А красивая это была бы сцена в кино, правда? — спросил Феликс, останавливаясь в дверях. Его лицо наполовину скрывала тень. — Да, красивая. — Хочешь стих? Один из новых. — Хочу. — День всё быстрее на убыль катится вниз по прямой. Ветка сирени и Врубель. Свет фиолетовый мой. Та же как будто палитра, сад, и ограда, и дом. Тихие, словно молитва, вербы над тихим прудом. Только листы обгорели в медленном этом огне. Синий дымок акварели. Ветка сирени в окне. Господи, ветка сирени, всё-таки ты не спеши речь заводить о старенье этой заблудшей глуши, этого бедного края, этих старинных лесов, где, вдалеке замирая, сдавленный катится зов, звук пасторальной свирели в этой округе немой… Врубель и ветка сирени. Свет фиолетовый мой. Это как бы постаренье, в сущности, может, всего только и есть повторенье темы заглавной его. И за разводами снега вдруг обнаружится след синих предгорий Казбека, тень золотых эполет, и за стеной глухомани, словно рисунок в альбом, парус проступит в тумане, в том же, еще голубом, и стародавняя тема примет иной оборот… Лермонтов. Облако. Демон. Крыльев упругий полёт. И, словно судно к причалу в день возвращенья домой, вновь устремится к началу свет фиолетовый мой. Когда глубокий бархатистый голос Феликса растаял, в комнате на несколько мгновений воцарилась тишина. Сердце Ильи неслось вскачь. Как же он обожал поэзию Кирсанова! Как восхищался его талантом! — Красиво. Мне очень понравилось. Феликс задержался взглядом на лице Северьянова. Тот видел лишь один его горящий синий глаз — второй был спрятан тенью. Илья понимал, что его любимый поэт тянет время, хочет остаться, но что-то мешает. Та самая непонятная общая недосказанность, та возникшая разобщённость, когда они не смогли подобрать друг для друга слов. — Жаль, что всё так получилось. Что ты оттолкнул меня тогда… после изнасилования. Кирсанов произнёс это неожиданно серьёзно и мрачно, с потаённой обидой в голосе. Пусть внутри всё сжималось и ныло, Илья нашёл в себе силы на ответ: — Я не мог иначе. Не получилось. Ему хотелось, чтобы Феликс остался. Обнял его. Чтобы с глаз сошёл лёд, как ходит по весне с синеводных рек. Но, увы, Кирсанов оставался настолько же далёким, насколько нужным и прекрасным. — У тебя всегда так, — невесело ухмыльнулся Феликс. — Как? — Что-то не получается. Ты скрытный. Ты о-очень скрытный. Но, знаешь, меня это будоражит. — А ещё тебя будоражит играть со мной, — сорвалось у Северьянова, о чём он тут же пожалел. Ему вовсе не хотелось скатываться в какие-то дешёвые обиды. Но Кирсанов тут же ощетинился. — Что? — почти прошипел он, медленно возвращаясь в комнату. Шаг за шагом, уменьшая расстояние между собой и Ильёй, он накрывал пространство тьмой, фиолетом тумана, точно осень пришла на болота. Северьянов быстро облизал губы. В животе словно возникла дыра. — Я — играю? Ты решил обвинить меня в игре? Упрекнуть в неискренности? Голос парня звучал абсолютно спокойно, но в этом спокойствии было столько ледяного величия, острой ярости, равнодушия, что Илью чуть ли не прошиб жар. — Не знаю, как ещё назвать то, что ты со мной делаешь. — А что я с тобой делаю? — С ума сводишь. Я только о тебе… — у Северьянова перехватило дыхание. Он смотрел в дикие синие глаза, и не верил, что всё это происходит с ним. Кирсанов казался прекрасным призраком. Далёким, оттого ещё более желанным. По лицу Феликса прошла судорога, но Илья был готов поклясться, что в этом не было ни безразличия, ни иронии. Кажется, дорогой поэт действительно был тронут его словами. А Северьянов вытаскивал из себя слова силком, душу разрывая. Как тяжело ему было говорить о чувствах. — Что? — …думаю. — То есть, я ещё и виноват? — Не знаю. Может, и виноват, — странно улыбнулся Илья, купаясь взором в синеве истинно ленинградских очей. — Я никогда не думал, что обожгусь так с кем-то. А теперь буду знать, что людям верить нельзя. Глупо было понадеяться на иное. Эти слова стали для Северьянова расстрельными. — Что ты такое говоришь? Ты… не доверяешь мне? — голос был хрипловатым и подрагивал. — Я теперь никому не доверяю. Уже не смогу, — Феликс медленно взял Илью за плечи и так же медленно развернул его ликом к окну. — Видишь снегопад? Ты такой же холодный, равнодушный и далёкий. Почему вокруг тебя всегда вьются какие-то мужики, жадные до тебя? Ты разве не видел, что Вознесенский влюблён в тебя, как… кошка. Илья сглотнул. За тёмным прямоугольником окна кружились снежинки. В стекле, кажется, даже едва различимо отражались очертания их с Кирсановым лиц. — Я могу предположить, что ты не замечал вожделения чекиста Дасковского, — шептал на ухо Феликс, как змей-искуситель. — Могу. Но я никогда не поверю, что, таскаясь с несчастным лётчиком, ты не видел его отношения. Ну? Признайся. — Хорошо, ты прав. Я чувствовал его… влюблённость. Или дружбу. Грань тонка. Я не знаю, — выпалил Северьянов, тихо пылая от прикосновений Кирсанова. — Ну вот, уже лучше. Ты начинаешь потихоньку учиться говорить правду. Я же владею этим городом, забыл? Я знаю о тебе всё. Знаю, куда ты с ним ходил, сколько раз… Да и не только с ним… Голос завораживал. Но он был отравлен. — У нас ничего не было… Но Феликс оставил Илью. Просто отпустил, и тихо растворился в дверном проёме, словно его и не было. Стены давили. Пространство сузилось. Стало холодно. Вместе с Кирсановым ушла тревожная и сладостная атмосфера, некое преддверие некоего страстного счастья. Северьянов вспомнил, как несколько дней назад наткнулся в газете на стихотворение какой-то поэтессы, и сердце обмерло, ведь каждое слово, пусть и женскими устами, было сказано будто им. Ему одному — Феликсу. Поглаживая томик стихов, Северьянов погасил свет и лёг на кровать. Он шептал стих из газеты, представляя, как Феликс широкими шагами идёт в сторону набережной Лейтенанта Шмидта, и тает в серебристой снежности. — Я люблю тебя. Знаю всех ближе, Всех лучше. Всех глубже. Таким тебя вижу, Каким не видел никто, никогда. Вижу в прошлом и будущем, Сквозь разлуки, размолвки, года … Я одна тебя знаю таким, какой ты на самом деле. Я одна владею сердцем твоим, больше, чем все владельцы, владею! Ведь оно у тебя, как заклятый клад; не подступишься — чудища, пропасти, бесы… Я зажмурилась. Я пошла наугад. В чёрных чащах плутала, взбиралась по кручам отвесным, сколько раз готова была отступить, сколько раз могла разбиться о скалы… Я люблю тебя. Я не могу не любить. Не могу уступить. Это я тебя отыскала. Строка к строке. Северьянов чувствовал Кирсанова каждой клеточкой тела. Знал его полностью. Видел таким, каким не видели другие. Снова полезли мысли о даровании Феликса. Только человек с глубокой нежной душой может писать такие душевные стихи. Илья мог ответить за каждый оттенок своих чувств, своей любви. Но не понимал, как развязать узел, который возник между ними. Падать в ноги и умолять Илья не мог. Да что там. Даже просто попросить остаться не сумел. Северьянов чувствовал, что сейчас просто не в силах читать томик стихов Феликса. Он сунул его под подушку и уткнулся в неё носом. И сам не заметил, как уснул. А снег за окном тихо падал и падал. *** Дни превратились в снежное облако. Однообразные, безликие. Илья всё время мёрз, во что бы ни одевался. Шмыгал носом и чувствовал себя разбитым. После новогодней ночи Вознесенский не появлялся. И, несмотря на свою полную потерянность после разговора с Кирсановым, время от времени Северьянов возвращался к нему мыслями. И неловкость какая-то возникала. В середине января к ним в квартиру, в комнату Стёпки, заселился скульптор Святослав Яглыч. Глафира сразу же нашла общий язык с мужчиной, который не вынимал изо рта сигарету. В коммуналке наступили тихие зимние дни. Темнело рано. И ощущавший в горле боль Илья старался как можно меньше бродить по городу. Он прятался от тёмного Исаакия, от его чернёного золотого взгляда. Прятался от Феликса, который видел его, знал о нём всё. Он ведь жил на крышах. Он ведь был хозяином Ленинграда. — Илюша, зайди ко мне, — заискивающе улыбнулась Зоя Викторовна, застав Северьянова в коридоре. Тот только зашёл с мороза и, шмыгая носом, стаскивал обувь с ног. Взглянув на соседку, неуверенно кивнул. «Интересно, что ей нужно?» В комнате Пахомовой замер девятнадцатый век. За стёклами дубовых сервантов — изящные фарфоровые сервизы с серебряными узорами. На стенах — пожелтевшие фотокарточки дореволюционных людей в таких же одеждах. Много книг. Ажурные шторы, такая же скатерть. И запах. Запах сладких сиреневых духов. — Милок, можешь шкафчик немного передвинуть? — старушка указала на дубовый комод у окна. — Какой зазор нужен? — Илья взялся за комод. — Да сантиметров десять от стены, милый. — Ага. Взгляд Ильи скользнул по вазочке на комоде, в которой лежали конфеты в синих фантиках, по коробке с помадами, по стопке… И тут внутри всё оборвалось. Это же были те бумаги, которые он подкинул по наводке Звонарёва! Отодвинув комод на нужное место, Северьянов взял бумаги и повернулся к Пахомовой. — Булочку хочешь? Конфеток? — елейно улыбалась та. — Э… Скажите, откуда это у вас? — Эти листы? — Ну да. — Ах, не помню уже. Старая совсем стала, — продолжая странно улыбаться, Зоя Викторовна отвернулась к столу. Вспыхнула спичка. — Как это не помните? — Илья напряжённо глядел на соседку. Он не знал, что можно говорить сейчас, а что не стоит. — Я ведь ещё Александра Третьего достала, милок… Ты знаешь, как давно это было? Историю учи, Илюша, очень хорошая наука… Пахомова обернулась и прижала огонёк свечи к бумагам в руках Ильи. Те вспыхнули. Тот чуть было не выронил их, но, быстро сориентировавшись, бросил бумаги в тарелку, стоящую на столе. — Вы что делаете?! — Пусть горит, пусть горит… — елейно улыбалась Зоя Викторовна, с прищуром глядя на Северьянова. — А если бы не ты нашёл, а эти… товарищи… господа хорошие. Что было бы? Илья молча пошёл на выход. — Это ведь всё погибель, не иначе. Как и бумаги Толи, что я тебе давала, — сказав это всё с той же улыбкой на устах, Зоя Викторовна взяла фарфоровый голубой чайник с мелкими жёлтыми цветочками, и начала разливать чай в чашки, тихо напевая себе под нос. — Какого Толи? — удивился Илья, оборачиваясь. — Ну этого, что на себя руки наложить не побоялся. — Куликов? — обомлел Северьянов. — Да, да. — Но… Вы не давали мне никаких бумаг от него. Вы что-то путаете. — Нет, что ты. Уж такое мне не спутать, — отставив чайник, Зоя Викторовна коснулась седых волос, убранных в пучок, и вздрогнула: — Сейчас проверим. Отойдя к одному из шкафов, выдвинула нижний ящик и достала оттуда толстый коричневый свёрток. Обернулась к соседу. — Ой, и впрямь. Забыла, стало быть. Уж не серчай, милок. Бери. Чего встал? От улыбки Пахомовой у Ильи отчего-то бежал по спине холодок. Он подошёл к соседке и взял свёрток. — До свидания, — пробормотал прежде, чем выйти из комнаты, пропахшей сиренью. Зоя Викторовна тихо пела себе под нос.