Ленинградские ночи

За церквами, садами, театрами,

за кустами в холодных дворах,

в темноте за дверями парадными,

за бездомными в этих дворах.

За пустыми ночными кварталами,

за дворцами над светлой Невой,

за подъездами их, за подвалами,

за шумящей над ними листвой.

За бульварами с тусклыми урнами,

за балконами, полными сна,

за кирпичными красными тюрьмами,

где больных будоражит весна,

за вокзальными страшными люстрами,

что толкаются, тени гоня,

за тремя запоздалыми чувствами

Вы живете теперь от меня.

За любовью, за долгом, за мужеством,

или больше — за Вашим лицом,

за рекой, осененной замужеством,

за таким одиноким пловцом.

За своим Ленинградом, за дальними

островами, в мелькнувшем раю,

за своими страданьями давними,

от меня за замками семью.

Разделенье не жизнью, не временем,

не пространством с кричащей толпой,

Разделенье не болью, не бременем,

и, хоть странно, но все ж не судьбой.

Не пером, не бумагой, не голосом —

разделенье печалью… К тому ж

правдой, больше неловкой, чем горестной:

вековой одинокостью душ.

На окраинах, там, за заборами,

за крестами у цинковых звезд,

за семью — семьюстами! — запорами

и не только за тысячу верст,

а за всею землею неполотой,

за салютом ее журавлей,

за Россией, как будто не политой

ни слезами, ни кровью моей.

Там, где впрямь у дороги непройденной

на ветру моя юность дрожит,

где-то близко холодная Родина

за финляндским вокзалом лежит,

и смотрю я в пространства окрестные,

напряженный до боли уже,

словно эти весы неизвестные

у кого-то не только в душе.

Вот иду я, парадные светятся,

за оградой кусты шелестят,

во дворе Петропаловской крепости

тихо белые ночи сидят.

Развевается белое облако,

под мостами плывут корабли,

ни гудка, ни свистка и ни окрика

до последнего края земли.

Не прошу ни любви, ни признания,

ни волненья, рукав теребя…

Долгой жизни тебе, расстояние!

Но я снова прошу для себя

безразличную ласковость добрую

и при встрече — все то же житье.

Приношу Вам любовь свою долгую,

сознавая ненужность ее. ©

— Илья… Глубокий шёпот был полон тёмных аллей, чёрных оврагов с осенней водой, он был полон зрелого чувства, которое Северьянов лишь отчасти понимал. В руках Вознесенского он был словно глиной. Антон будто бы знал, как надо. Он не спешил, но каждое его прикосновение к извечно смуглой коже Ильи было трепетным, нежным и страстным. Расслабившись, Северьянов вдруг почувствовал себя под защитой. Было странно и непривычно ощущать себя в безопасности. Это разительно отличалось от того головокружения, что было присуще ему во время близости с Феликсом, во время их долгих прогулок по старым улицам Ленинграда и замысловатым дворам-колодцам. Когда Антон вошёл в него, стало страшно. Показалось, что он несётся на бешеной скорости в каком-нибудь западном автомобиле. Впереди — неизвестность, а позади Он. Самый загадочный из всех, самый невозможный. Но всею душою молодой человек понимал, что если всего этого между ним и Вознесенским не случится, Кирсанов никогда не уйдёт из его мыслей, его жизни. Нужно было обрубить… И только так, чтобы сказать потом самому себе, что не был верен, значит, ничего уже не вернуть… Антон ускорялся. Комнату наполняли звуки шлепков. Яички лётчика бились о ягодицы парня, который трепетно постанывал, водил короткими ногтями по влажно спине мужчины, и стонал, приоткрыв рот. В эти мгновения, когда узость Северьянова была великолепно дурманящей, Вознесенский с восторгом глядел на лицо, наполовину скрытое лёгкой тенью. Красивое лицо. Он сразу полюбил его, как только увидел полюбил, потому что оно был дерзкое и красивое. Но душа у Ильи была ещё красивее, и узнал это Антон позже. Узнал — пропал. И в эти секунды, ритмично тараня головкой члена простату парня, Вознесенский понимал, что на вершине счастья. Неужели оно решило заглянуть к нему? В его грустный дом, в ворох неотправленных писем, в тишину и глубокое одиночество? Или Илья уйдёт, как только всё закончится? Скажет, что ошибся. Вознесенский, падая в этот омут, осознавал, что так может быть, но что-то подсказывало ему, что Северьянов всё решил. И шёл к этому не один день. Он хотел порвать с прошлым. Опытный зрелый мужчина, коим являлся Антон, всё считывал с полуслов и полувзглядов. Ему не нужны были долгие объяснения. Он всегда понимал, что Илья влюблён. И человек тот, как сумерки, неверный, непонятный, сложный. Вот потому простому, прямому, светлому Северьянову и плохо с ним. Впрочем, какое это сейчас имело значение? Чтобы сделать Илюше приятно, Вознесенский наклонил голову и, щекоча кожу на его груди чёлкой, облизал горячим влажным языком розовый сосок, а потом втянул его в рот. Гортанно застонав, Северьянов прогнулся в груди. Его пальцы нашли волосы мужчины и принялись перебирать их на затылке, пока лётчик творил нечто невообразимое: сосал его сосок, перекатывал во рту языком, вбирал как можно глубже. Ощущения были такие сильные, что Илья чуть было не кончил. Член подрагивал, стоя колом и сочась смазкой. Северьянов сильнее обхватил торс Вознесенского ногами, облизывая губы и дрожа чёрными ресницами. В самый сладостный миг, который будоражит всю плоть, всё естество перед потрясающей разрядкой, Илья почувствовал, как крепкие тёплые пальцы Антона переплетаются с его, как мужчина сжимает его ладонь своей. Застонав мучительно и страстно, Северьянов кончил. Брызги спермы капали на живот и на кожу лётчика. Тот, хрипло вскрикивая на каждый толчок, не выдержал судорожного оргазма Ильи, и заполнил его спермой. Отчаянно жмурясь, он прижимался к парню всем телом, ощущая его дрожь, трепет, запах, влажность кожи… Потом они долго лежали, слушая дыхание друг друга. Вознесенский заботливо водил большим пальцем по внутренней стороне ладони Северьянова. Подушечка была чуть грубой, мозолистой, но тёплой. — Ты не жалеешь? — наконец спросил Антон. Илья, лежащий с полуприкрытыми глазами, посмотрел на мужчину. Голубые очи были полны угольков сгоревшей страсти. — Нет. Если бы я это не сделал, не смог бы жить дальше, — сказал он прежде, чем успел подумать. Значит, взаправду. Значит, сказал так, как чувствовал. Вознесенский поцеловал парня в ключицу. Тот слабо улыбнулся. — Принести тебе чего-нибудь? Может, воды или чай? — Нет… Ничего не надо… Давай просто полежим. В этой большой прохладной комнате было непривычно. Страсть угасла, и к Илье стал возвращаться здравый смысл, а вместе с ним вернулись и мысли о Феликсе. Укусила совесть — всё же, предал… Предал, любя. А ведь мог бы побороться за Кирсанова! Мог бы убедить его… Сдался… Всё потерял. Илья повернулся на бок и уткнулся в плечо Антона. Он сам не заметил тот момент, когда подступающие слёзы вырвались болезненными рыданиями. Вознесенский терпеливо слушал их и нежно гладил Северьянова по спине и волосам. Когда наступило облегчение, а кожа лётчика стала солёной и мокрой, он успокоился. Потёрся лбом. — Прости… Я совсем нытик. — Вовсе нет. — Ты правда так думаешь? — Да. — А ещё что думаешь? — Думаю, что ты хороший и порядочный человек. И ты очень красивый. Но ведь важнее то, что внутри. — Если бы я сейчас не сделал этого, он бы… никуда не ушёл из моей головы. Понимаешь? — Очень хорошо понимаю. Илья поднял лицо, утонул в сером омуте глаз Вознесенского. Тот смотрел на него любя, даже немного по-отечески. Тут же вспомнилась их колоссальная разница в возрасте. Снова укусила совесть. Осуждающие взгляды абстрактных лиц всплыли из полутьмы, и в ней же растаяли. — Ты скрасил мои дни. Я уже и не думал, что способен испытывать что-то подобное, — улыбнулся мужчина. Улыбка у него добрая. Солнечная. По немолодому, но привлекательному лицу мелькнула тень. Илья закрыл глаза, держась за лётчика. Так было не страшно проваливаться в сон. Утро выдалось ветреное. Солнце то проглядывало сквозь пелену облаков, то снова пряталось за ней. Северьянов проснулся от стука форточки. Старые оконные стёкла тряслись. Стыдливо притянув к груди одеяло, Илья осмотрелся, и тут же слегка покраснел. Вспомнилось яркое соитие… По телу прошла дрожь. Встав с кровати, парень торопливо оделся. Выходя из комнаты, он старался пригладить торчащие в разные стороны чёрные пряди. И почти нос к носу столкнулся с Вознесенским. — Доброе утро, — мягкий голос Антона сразу очаровал, и на душе стало легче. Только стыдно было за свои стоны. За слёзы. Да и за всё, вообще. — Доброе утро. Мне пора домой, — чуть улыбнулся Северьянов и двинулся к двери. — А завтрак? — Вознесенский казался немного разочарованным. — Дядя потеряет. Я же не предупреждал. Нехорошо, — пробормотал Илья почти себе под нос, и начал обуваться. На лётчика он больше не взглянул. Было стыдно. — Илья, — окликнул его тот, когда парень уже выходил из квартиры. Он обернулся. — Мы увидимся? Илья сморгнул. Ему нужно было всё обдумать. Он хотел бы улизнуть от любых объяснений, но, видимо, мужчина желал иного. — Да. Ты приходи. Погуляем. Или ещё что-то. — Ещё что-то? — Антон слегка покачал головой. — Мне кажется, ты сейчас хочешь остаться один. Тебе надо подумать. Я прав? — Да… — Хорошо. Подумай. Только плохо не думай. — О ком? — Обо мне! — тихо рассмеялся Антон. — Что ты. Как я могу думать о тебе плохо? До встречи… Было горько. И Северьянов пока сам не понимал, почему. Может быть, от серо-голубых глаз Вознесенского, которые снова были полны грусти? Если бы он остался, Антон был бы счастлив, был бы тёплым, уютным и домашним. Но он ушёл. И не мог не уйти. *** — Тебе нужно учиться. Дядя Паша устало потёр переносицу. На днях в обучении Ильи была поставлена точка. Партбюро не выдержало его поддержки Людоеда. — Можно же просто работать, — пожал плечами Северьянов, не испытывая особенного рвения снова становиться студентом. Чтоб опять погнали ни за что? — Нет. Тебе обязательно нужно учиться. Ты умный. — Что ж, я подумаю. До лета есть время. А пока пойду работать. — Куда же? — Я был вчера в библиотеке, тут, на Васильевском. Шёл просто сдать книги. А в зале стоит директор библиотеки. Говорит, тебе работа не нужна? Я спросил, что делать нужно. Он ответил, что требуется библиотекарь. Я согласился. Работа спокойная… — Попробуй. Но ты должен решить с образованием заранее. Придётся ведь подготавливаться к поступлению. Не забывай это. — Не забуду. — Теперь давай ужинать. — Я не хочу есть. Пойду лучше, прогуляюсь. Дядя пристально посмотрел на племянника. Тот натянуто улыбнулся. Видимо, мужчине этого было достаточно, чтобы понять, что с вопросами лучше не лезть. Илья поехал к Загоскину. Ещё утром он принял решение рассказать ему о рукописях Куликова. Это было слишком. Этим нужно было поделиться. На душе было черно, горько. И из-за того, что Антон, наверное, ждёт его прихода, думает о том, как тот улизнул. И из-за Кирсанова. Ленинград без него казался пустой красивой иллюстрацией. Холодной, безликой. Илья уныло припал лбом к стеклу и водил по нему указательным пальцем. Думать о том, как там без него Феликс, парень не мог. Без — такое и не представить. Не было глубинного понимания, что поставлена точка. Внутри у Ильи всё хлюпало. А ещё жрала совесть — предал Кирсанова. Не выдержал его сложного характера. Сдался. Северьянов сам себя проклинал — трус, слабак, тряпка! Так ждать, чтоб даже память вымерла, Чтоб стал непроходимым день, Чтоб умирать при милом имени И догонять чужую тень, Чтоб не довериться и зеркалу, Чтоб от подушки утаить, Чтоб свет своей любви и верности Зарыть, запрятать, затемнить, Чтоб пальцы невзначай не хрустнули, Чтоб вздох и тот зажать в руке. Так ждать, чтоб, мёртвый, он почувствовал Горячий ветер на щеке. — Куда пойдём? — улыбчиво спросил Петя, когда они сиганули в очередную полутьму арки старинного дома. — На Смоленское. — Ого. А зачем? — Настроение такое. — Ага. Ну понятно. Давай, выкладывай, что стряслось? И Илья начал свой рассказ. Начал ещё у дома Загоскина. А закончил его на Смоленском кладбище, возле старинной каменной усыпальницы Лесковских. Тогда уже было совсем темно. И синева манила ввысь, в чернеющее небо. И ветер обещал тревожные чувства, боль, сладость и ещё что-то… — Мой отец в юности дружил с двумя ребятами. Их звали Лукьян и Савелий. Они мечтали стать археологами. Эта страсть возникла в них после того, как увлечённый приключениями учитель Куликов дал почитать им книгу. Роман своего друга юности, которого звали Алексей Ольховский. — Красивое имя. — Вполне. Ольховский сам был археологом. В далёкие годы он совершал различные раскопки в самых разных точках нашей страны. А потом он пропал. Это произошло в двадцатом году, на Дальнем Востоке. Ольховский вместе со своей командой отправились на гору Пидан… — Ого! А это где? — Я ж говорю, Дальний Восток. — А она высокая? — Тысяча триста над уровне моря. Ну, чуть больше. — Ага… Интересно! — Пидан… В переводе с бохайского — «Камни, насыпанные богом». О горе слагают множество легенд. Говорят, на её вершину может подняться только мудрец или жрец, а ещё там видели человека-чудище с крыльями летучей мыши и человеческим лицом. По ночам он пронзительно кричит… — Ничего себе! — глаза Пети горели жутким интересом. — В двадцатом группа Ольховского бесследно пропала, а в двадцать третьем были найдены их останки. Всех, кроме Ольховского. Мой отец, Лукьян и Савелий решили тоже стать археологами и во что бы то ни стало найти Ольховского. Но шли годы, у них стали появляться новые интересы. Огонёк интереса утих. Вместо этого они стали заниматься кражами. Лукьяна убили в перестрелке, моего отца и Савелия отправили в лагеря… Но это было намного позже. Куликов пережил войну, но так и остался горящим желанием узнать, что же случилось с Ольховским. Ведь это был самый близкий его друг. Куликов хотел бы, чтобы я продолжил его поиски. Он написал, где искать карты и дневники его пропавшего друга. — Вот это да! Как здорово! — Да уж… — Да ты чего? Это же такой шанс! — Шанс потеряться в горах? — ухмыльнулся Илья. — Найти его! А вдруг отыщешь? Прославишься! Все газеты о тебе писать будут! Твой отец не смог. А ты сможешь! — Даже не знаю… Мне кажется, это всё не для меня. — Отчего же? Наша серая жизнь разве лучше? — Лучше чего? — Приключений. Северьянов вдруг задумался о том, что Петя прав. Что, если это его шанс вырваться из пут любви? Уехать на Дальний Восток… Искать потерянного археолога… Романтично. Героично. Мысли обо всём этом вдруг показались весьма рациональными. — Тебе надо взяться за это! — жарко тараторил Загоскин. — Я с тобой поеду! — А как же твоя учёба? — Брошу! Ради такого-то! Илья смотрел на могильные плиты и думал, фантазировал. Представлял себе путешествие на синеглазый Дальний Восток с его солёными влажными ветрами и низким небом. И вдруг взгляд остановился на знакомой фамилии. Кирсанова. Сглотнув, Северьянов остановился и присмотрелся, а затем подошёл к старой каменной плите и прочёл: «Альбина Данииловна Кирсанова». А дальше шли годы жизни. Девушка умерла в пятнадцать. Глаза каменного ангела, прильнувшего к плите, были чёрными от сырости и времени. С замиранием сердца Северьянов вспомнил надпись на шкатулке Феликса. «Феле, дражайшему брату, от Альбины. Чтобы ты слушал эту музыку, как тогда, в Париже». Значит, тут погребена его сестра. Перед глазами помутилось. Илья посмотрел на тёмно-багровые розы, уже замёрзшие, старые, лежащие на могиле. — Идём отсюда, — прошептал он, хватая Петю за запястья и буквально таща обратно. Той же дорогой. Назад. Подальше. Чтобы не было так больно. Загоскин несколько раз удивлённо спросил, что случилось, но Северьянов не ответил. Однажды на рассвете, в один из тех дней, когда они с Феликсом почти не вставали с кровати, познавая все прелести молодости и страсти, Кирсанов вдруг склонился над лицом лежащего Ильи, закрывая собой от него высокий белый потолок. И прошептал ему прямо в губы: — Мы здесь одни. И, кроме наших глаз, прикованных друг к другу в полутьме, ничто уже не связывает нас в зарешёченной наискось тюрьме. Стихи парня всегда будоражили Илью. Он облизнулся и ткнулся губами в его губы, целуя. Он будто бы чувствовал, что это счастье легковерно и быстротечно, что оно закончится, отзвенев, как капель по весне. Кирсанов отвечал на поцелуй, прикрыв глаза, и всё вокруг казалось шелковистым, даже воздух. А теперь ветер пробирался до самой души, раздирал, рвал. Илье хотелось рыдать. Распрощавшись с Петей, он купил в первом попавшемся ларьке бутылку вина. Пил её, стоя в арке одного из дворов на 5-й Линии Васильевского. Северьянов чувствовал, что всё получилось не так, как он надеялся. Кирсанов никуда не делся. Соитие с Антоном не стёрло его образ, не вырвало его из души. Руки тряслись. Могила сестры Феликса так и стояла перед глазами, и голый куст боярышника рядом. У парадной его ждал Антон. Он был одет в короткое чёрное двубортное пальто. Короткий кучерявый белый мех напоминал о специальном военном одеянии, но, конечно, это была всего лишь гражданская модель. — Ты сказал, что я могу прийти, — сказал лётчик, когда Илья приблизился к нему. — Привет… — Ты пил? — От тебя ничего не утаить, — голубые глаза Северьянова не совсем трезво блестели. — Что-то случилось? — чуть нахмурился мужчина. — Жизнь — дерьмо. Вот, что случилось. А ты не знал? — А, ну понятно, — губы мужчины дрогнули в сдержанной улыбке. — Что понятного? Война всё отняла… У всех… И у тебя. А ты такой хороший… — схватив мужчина за руки, Северьянов буквально впихнул его в парадную. Пахло сыростью и краской. — Я его люблю… Не могу забыть… Только ты не уходи, хорошо? Один я с этой любовью не справлюсь, — зашептал Илья, словно заклинание, пристально глядя в глаза мужчины. Тот кивнул: — Я буду с тобой. Северьянов тихо икнул и, положив ладони на щёки Антона, с остервенением на лице впился в его губы своими, раздвинул их настырным языком, хранящим вкус красного креплёного вина, и скользнул им в сладковатый влажный рот.