Ленинградские ночи

Есть три эпохи у воспоминаний. И первая — как бы вчерашний день. Душа под сводом их благословенным, И тело в их блаженствует тени. Ещё не замер смех, струятся слёзы, Пятно чернил не стёрто со стола — И, как печать на сердце, поцелуй, Единственный, прощальный, незабвенный… Но это продолжается недолго… Уже не свод над головой, а где-то В глухом предместье дом уединённый, Где холодно зимой, а летом жарко, Где есть паук и пыль на всём лежит, Где истлевают пламенные письма, Исподтишка меняются портреты, Куда как на могилу ходят люди, А возвратившись, моют руки мылом, И стряхивают беглую слезинку С усталых век — и тяжело вздыхают… Но тикают часы, весна сменяет Одна другую, розовеет небо, Меняются названья городов, И нет уже свидетелей событий, И не с кем плакать, не с кем вспоминать. И медленно от нас уходят тени, Которых мы уже не призываем, Возврат которых был бы страшен нам. И, раз проснувшись, видим, что забыли Мы даже путь в тот дом уединённый, И, задыхаясь от стыда и гнева, Бежим туда, но (как во сне бывает) Там всё другое: люди, вещи, стены, И нас никто не знает — мы чужие. Мы не туда попали… Боже мой! И вот когда горчайшее приходит!Мы сознаём, что не могли б вместить То прошлое в границы нашей жизни, И нам оно почти что так же чуждо, Как нашему соседу по квартире, Что тех, кто умер, мы бы не узнали, А те, с кем нам разлуку Бог послал, Прекрасно обошлись без нас — и даже Всё к лучшему… (с) Илья мог сколь угодно обманывать самого себя, пытаясь забыться в простых делах и заботах, но от этого ощущение присутствия Феликса не становилось меньше. Пускай порой фоном, но Кирсанов неизменно находился в каждом дне Северьянова, в минуте каждой. Словно не было никакой разлуки. И со временем Илья научился жить с этим ощущением. Более того, начало неустанно казаться, что именно оно позволяет ему чувствовать себя гармонично и даже будто бы легко. Если до того, как наткнуться на дневник Феликса, Северьянов был поглощён мыслями и идеями о поиске следов Ольховского, то найденная заветная тетрадь изменила всё. Во сне тоже не было освобождения: Илье снился Кирсанов. Бледный, красивый, со своими невероятными магическими глазами цвета осеннего моря... Он улыбался зловеще и загадочно, стоя на крыше где-то там, где Невский пересекается с Пушкинской. А внизу шёл листопад, и блокада, блокада... Илья просыпался вымотанным, встревоженным. Пробираясь в полутьме к окну, он долго стоял, упираясь ладонями в подоконник, и смотрел на кровавый рассвет, что обнажал свои алые раны на востоке, и роковой свет сочился сквозь старые ленинградские дома. Только с первыми лучами весеннего солнца приходило некоторое ощущение спокойствия. И так до следующего вечера. На губах проступал вкус губ Кирсанова. В ушах звенел его негромкий, вкрадчивый голос. Синева глаз ошпаривала душу, как если бы океанскую воду вскипятили. Дико - Илья обнимал подушку, тихо скулил, скучая. Васильевский. Солнце сквозь прорехи в зелёной листве. Лай собак. Огульный свист. Парадная. Заветное окно. Эркер. Феликс - магнолия во льду. Каждый вечер был заполнен тенями из историй Кирсанова. Голосами из его головы. Улыбками его, Прекрасного и Ужасного. Безумной синей бездной глаз. Завитушками его ровных буковок в дневнике. Где же взять сил?.. Порой Илье казалось, что он мчится сквозь проходные дворы, парадные, сквозь гулкие тёмные арки, а слепые окна блокадного Ленинграда неотрывно следят за ним. И из кончиков пальцев будто выросли красные розы... С шипами. Ветер хлестал по щекам. Оживал крейсер Аврора и зловеще смеялся Исаакий. Фе...Ли...Кс... 3 апреля, 1943 год. Вчера на чердаке нашего дома обнаружил труп. Бедолага, видимо, замёрз ещё зимой. Вонь стояла ужасная. Хуже, чем во дворах. Я пошёл на крышу на закате, чтобы полюбоваться мрачными пейзажами Ленинграда, чтобы увидеть зарево бомбёжек вдали. В последнее время это увлечение всё чаще растягивается на часы. Труп, укутанный в чёрное пальто, лежал у стены. От него нещадно несло гнилью. Присев на корточки, я увидел весьма неприятное разложение. Пришлось идти в жакт, искать дворничиху, докладывать. Когда начал таять снег, в городе стали находить некогда вмёрзшие в него трупы или куски человеческих тел. Клавдия ничего не хотела обсуждать. Мне казалось, она знает куда больше, чем делает вид. В первые дни весенней оттепели, когда ленинградцы ринулись на уборку города, а таявший снег открыл виду ужасные картины, я пришёл к Клавдии. Она стирала отцовские вещи, ловко шуруя руками, мокрыми и пенными. Тёрла белые тряпки. - Я сейчас видел на углу Марата женщину с вырезанными ягодицами, - сказал я, пристально глядя на Клавдию. Мне нужны были ответы. Клавдия на миг замерла, оставив руки в пенной воде. Затем, словно отойдя от услышанного, продолжила быстро стирать. - Ты меня слышишь? - насупился я.Как же меня бесит, когда человек всё слышит, но делает вид, что нет! - Слышу. Что ты хочешь узнать? - Куда делось её мясо? Клавдия снова вздрогнула и выпрямилась, оставив тряпки в воде. - Ты иногда очень циничен. Это нехорошо, - она осуждающе смотрела на меня. - Так что? Ответишь? - ухмылялся я. - Мясо... Ты имеешь в виду... - Клавдия смутилась. Отвела взгляд. - Я имею в виду, кто и зачем его срезал? Неужели это такой сложный вопрос? - Перестань, Феликс. Ты слишком груб... - Ответь! - Наверное, это преступники! Что ещё я могу сказать? - она сокрушённо всплеснула руками. Конечно же, в эти секунды моя милая Клавдия думала о моём отце, боясь его гнева. Не зная, что мне можно знать, а что - нет. Правильно, я же "ещё подросток". Почему детям и подросткам взрослые врут? Для чего? Зато в ответ требуют честности, и за ложь частенько наказывают. А ведь мы учимся врать именно у них. Лицемеры... - Преступники! Ха! Скажи как есть. Людоеды! Срезали мясо, да употребили!Когда я выкрикнул это, миловидное лицо Клавдии стало розоватым. В глазах заплескались искорки слёз. Мне почти что стало её жалко. - Мало ли варваров на свете... - пробормотала она и снова занялась стиркой. - Ступай, занимайся. Не мешай мне стирать... - В городе людоеды. Они поедают таких же, какими являются сами. И об этом все молчат. Никто не напечатает в газете. Это правильно? Да? - Не всё нужно печатать. Зачем рассказывать грязь? - А ты знаешь, что в Москве и других городах в газетах даже не упоминают о настоящем голоде, который был тут? Не пишут ужасов, не пишут правды... У меня даже слегка кружилась голова, когда я это говорил. - Значит, так нужно. Значит, так решила партия. Ухмыляясь, я смотрел на затылок Клавдии, а потом отвернулся и вышел. Что с неё взять? Через несколько дней пытался поговорить об этом с отцом. Как обычно задумчивый и далёкий, он странно и долго смотрел на меня, словно осмысливая услышанное в полной мере. - И что будет, если об этом будут писать в газетах? - А ты не понимаешь? - Да, я не понимаю, в чём будет польза этого действия со стороны властей. - А как же слова о том, что все мы равны? Что все советские люди честны перед друг другом? Что партия никогда не врёт? Глаза отца отразили нечто зыбкое, как болото в ноябре. - Не говорить всё - не означает врать. - Пф. Глупости. - И ты тоже не особенно шуми по поводу увиденного. Не ты один видишь эти трупы. - И все молчат. Как трогательно. - Твоя ирония по этому вопросу неуместна, - отрезал отец, и тут же погрузился в свои бумаги. Вот так. Есть какая-то полуправда во всём, что меня окружает в этом городе. Недосказанность. Недопонимание. Недо... Всё больше ловлю себя на том, что уважаю философию анархии. Всё более ею проникаюсь. К сожалению, рядом со мной нет людей, которые обладали бы достаточно подвижным умом и широким разумом. С отцом ни о чём не поговоришь. У него одно и то же: партия всегда правда. Клавдия боится и слово сказать, да и мнение её слишком обывательское и примитивное. Ребята в школе - один глупее другого. Целыми днями думаю. Размышляю. Вечерами гуляю по крышам. Эх, расправить бы крылья, и полететь... Как-то, ещё в январе, снилось, что я владею Ленинградом. Странное ощущение оставил этот сон. Проснулся, и счастливо поглядел в окно. А там холодно, зима и блокада продолжается. И, всё же, какое-то тайное знание, что Ленинград - мой - отныне было в душе. А сейчас уже апрель, и сквозь заколоченные деревом окна чердака просачивается свет солнца. Закаты я встречаю на крыше. Нет ничего красивее ленинградских вечеров. Мой стих: Вместо праздничного поздравленья Этот ветер, жесткий и сухой, Принесет вам только запах тленья, Привкус дыма и стихотворенья, Что моей написаны рукой. Уже красуется на книжной полке Твоя благополучная сестра, А над тобою звездных стай осколки И под тобою угольки костра. Как ты молила, как ты жить хотела, Как ты боялась едкого огня!Но вдруг твое затрепетало тело, А голос, улетая, клял меня. И сразу все зашелестели сосны И отразились в недрах лунных вод. А вкруг костра священнейшие весны Уже вели надгробный хоровод. И время прочь, и пространство прочь, Я все разглядела сквозь белую ночь: И нарцисс в хрустале у тебя на столе, И сигары синий дымок, И то зеркало, где, как в чистой воде, Ты сейчас отразиться мог. И время прочь, и пространство прочь… Но и ты мне не можешь помочь. Черную и прочную разлуку Я несу с тобою наравне. Что ж ты плачешь? Дай мне лучше руку, Обещай опять прийти во сне. Мне с тобою как горе с горою… Мне с тобой на свете встречи нет.Только б ты полночною порою Через звезды мне прислал привет". *** - Ты очень задумчив. Что-то случилось? - ладонь Антона, скользя по плечу Ильи, на миг остановилась, а пальцы дрогнули. Северьянов вдруг ощутил себя преступником. Вознесенский искренне относится к нему. Волнуется. Да и просто любит. А он... он только и думает, что о дневнике Феликса, и не может избавиться от этого сладостного наваждения. - Да нет, всё хорошо, - чуть улыбнулся Илья. Как сказать обо всём этом Антону? Дивному, такому доброму Антону... Как не причинить ему боли? - И, всё же, что-то не так. В последнее время ты изменился, Илья. Не бойся сказать как есть, - серый взгляд был прям и спокоен. Илья тотчас же струхнул. Такая прямота буквально выбивала почву у него из-под ног. - Я даже не знаю, как сказать... И не знаю, насколько это имеет значение. Но мысли мои и правда заняты, - с замиранием сердца произнёс он. - Расскажи, - кивнул лётчик. - Мне важно, что происходит в твоей жизни. - Я... Точнее, нет. Мне подкинули дневник Феликса... Я начал его читать, и... Пальцы мужчины мягко легли на губы Ильи.Он чуть покачал головой и сказал хрипловато: - Понял. Можешь не продолжать. Феликс никуда и не уходил. Он всегда был с нами. Сидел в этой комнате. Лежал с нами на моей кровати... Северьянов сглотнул, а сердце бухнуло куда-то вниз. Как же больно было видеть в серых очах отблеск отчаяния и горечи, но правда ведь всегда прекрасна. Разве не этому учат книги? Фильмы? Партия? - Я вижу, что ты стал другим. Отдалился. Не могу и не хочу неволить тебя, а не ждать тебя не получается. Вот и нарисовался наш замкнутый круг. Илья... Илюша... Мой дивный зимний принц. Я должен отпустить тебя. И отпускаю. В груди потянуло. Захотелось зарыдать. Как так - отпускаю? Первое желание - схватить за руки и попросить остаться... Второе - поблагодарить за те славные дни, что были. - Ты хочешь расстаться? - неуверенно и тревожно вопрошал Илья. - Я бы не сказал, что это расставание. Мы ведь и не были вместе - так... Время проводили. Но Феликс никуда не уходил. Ты с ним. Всегда. - Но...- Я уже не мальчик, и не хочу устраивать драм. Мы расстанемся по-хорошему. Я желаю тебе счастья, и хочу, чтобы ты сделал то, что планировал, нашёл Ольховского, - Антон встал и отошёл к окну. Ты выдумал меня. Такой на свете нет, Такой на свете быть не может. Ни врач не исцелит, не утолит поэт, —Тень призрака тебя и  день и ночь тревожит. Мы встретились с тобой в невероятный год, Когда уже иссякли мира силы, Все было в трауре, все никло от невзгод, И были свежи лишь могилы. Без фонарей как смоль был черен невский вал, Глухонемая ночь вокруг стеной стояла… Так вот когда тебя мой голос вызывал! Что делала — сама еще не понимала. И ты пришел ко мне, как бы звездой ведом, По осени трагической ступая, В тот навсегда опустошенный дом, Откуда унеслась стихов казненных стая. Образ этого волевого мужчины на фоне светлого окна в те мгновения навсегда впечатался в память. Илья восхитился: какой размах плеч, какая выправка, какая мужественная стать. Вознесенский достал из кармана серого пиджака сигарету, рассеянно смял, глядя на неё. Северьянов не понимал, чего он хочет. Свободы и освобождения от него, или же, чтобы мужчина сказал что-то другое? Сделал другое? Почувствовал другое, и заразил его этим чувством? - Но ведь... может быть, нужно время? И я смог бы переболеть? Забыть? - неуверенно спросил Илья и тоже встал. Свет, падающий из окна, рассеянно коснулся его лица. Парень зажмурился. - Я думал, что это возможно. Думал, что... осилю. Но нет. Это - не война. А хорош я, увы, только на фронте. И в небе, - говоря это спокойно и взвешенно, Антон так и глядел на смятую сигарету в своей руке. - Нам хорошо вместе, но и порознь неплохо. А это - не то. - Я бы хотел забыть его. Я бы так хотел вычеркнуть его из памяти. Но не получается. Почему же? Почему? - вдруг сорвался Илья. Поразился сам себе - хоть рот ладонью затыкай.Но это было выстраданное. И сразу стало легче. Он давно должен был это произнести! - Возможно, ты никогда его не разлюбишь, - вставив сигарету в рот, Вознесенский вынул из кармана зажигалку, и неспешно закурил. - Но ведь ты говорил, что нужно время. -Время идёт, но ничего не меняется. Я старше тебя. Просто поверь моему жизненному опыту. - Что же мне делать? Как мне быть? Я не хочу оставлять тебя. - Тебе и не придётся. Я сам оставляю тебя. Так будет лучше. По крайней мере, мы оба будем свободны от бремени, - лётчик прищурился, смачно затягиваясь. Пальцы слегка дрожали. Незаметно. - Я для тебя - бремя? - Вовсе нет. Бремя - это ждать. Ты очень хороший, и я искренне люблю тебя. Я рад, что встретил тебя, что ты позволил мне почувствовать себя живым и даже счастливым. Я всегда буду благодарен тебе за это. Но ты занят, но Феликс стоит и всегда будет стоять между нами. Я не хочу терзаться в ревности и напрасно ждать, ты пропадаешь, а я жду, жду, как мальчишка. Это несерьёзно. И я глупо ревную. Нужно закончить. По-доброму. Ты и сам добрый. Илья, спасибо тебе. Северьянов с трудом сглотнул. В горле - ком. И рыдать всё ещё хотелось. Было и легко... и горько. - Это тебе спасибо, Антон. Ты - человечище. Я рад, что познакомился с тобой, - выдавил парень и подошёл к мужчине. Положил ладони на его плечи, но Вознесенский тут же обернулся и как-то неловко, несвойственно для себя, шарахнулся в сторону. Лицо исказила гримаса, а зубы сжимали сигарету. Он процедил: - Не трогай меня, иначе я умру. Илья был потрясён. Впервые лётчик говорил ему такие слова. И слова эти были всем. Невозможная глубина. - Иди, Илья. И, пожалуйста, давай больше не встретимся? Впервые за всё время знакомства Северьянов видел слабость Антона. Видел, что тот отступает. Да, во благо. Да, благородно. Но чувства сильнее его воли, сильнее характера. И мужчина хочет отказаться от них. Хочет как-то выбраться из того мутного озера, в котором топтался Северьянов, не сумев забыть Феликса. - Ты уверен, что так будет лучше? - голос Ильи дрожал. Он с ужасом осознал всю свою власть над этим сильным человеком. Над героем. Над истинно сильной личностью. Как такое возможно? Ведь он никто, простой парень, который ничегошеньки не сделал в этом мире всерьёз важного и полезного. И у него - власть. Он может уничтожить Антона, может спасти его. Только ему решать. Нет, не должен один человек иметь такой власти над другим! - Для меня - да. Ну, и для тебя тоже, - когда Антон говорил, хрипло и тихо, сигарета оставалась зажатой в его зубах. - Я ухожу. Если так лучше, то... Не могу продолжать играть с тобой, сам того не сознавая. Прощай, - вымолвил Илья. Хотелось дотронуться до Вознесенского, но он понимал, что и это будет его игрой, его манипуляцией. А он не хотел быть таким, не хотел играть и притворяться. Антон не заслужил такого отношения. Илья просто вышел из квартиры, оставляя за плечами Антона, великого человека. Скромного. Хорошего. Родного. Когда он добрался до Васильевского, подрагивая от порывов апрельского ветра, на душе совсем прояснилось. Он чувствовал, что поступил правильно. И то не сам - благодаря Антону, его доброте и силе воли. Вознесенский достоин взаимной любви. А он, Северьянов, что может дать ему, кроме метаний и игр в молчанку? Всё к лучшему. Во дворе было пусто, и Илья сел на качели, что скрипели под порывами ветра. Отталкиваясь ногами, он раскачивался всё сильнее и сильнее, взлетал всё выше и выше. Ветер надувал паруса из белых простыней, развешанных на верёвках. Шуршали деревья. И голубое небо, чистое, свободное, ещё помнящее боль, причиняемую немецкими самолётами, манило. Губы дрогнули в улыбке, а глаза обожгли слёзы. Как здорово, что он узнал такого человека, Антона! День августовский тихо таял В вечерней золотой пыли. Неслись звенящие трамваи,  люди шли. Рассеянно, как бы без цели, Я тихим переулком шла. И — помнится — тихонько пели Колокола. Воображая Вашу позу, Я все решала по пути: Не надо — или надо — розу Вам принести. И все приготовляла фразу, Увы, забытую потом. —И вдруг — совсем нежданно! — сразу! —Тот самый дом. Многоэтажный, с видом скуки…Считаю окна, вот подъезд. Невольным жестом ищут руки На шее — крест. Считаю серые ступени, Меня ведущие к огню. Нет времени для размышлений. Уже звоню. Я помню точно рокот грома И две руки свои, как лед.  Я называю Вас. — Он дома, Сейчас придет. Пусть с юностью уносят годы Все незабвенное с собой. —Я буду помнить все разводы Цветных обой. И бисеринки абажура, И шум каких-то голосов, И эти виды Порт-Артура, И стук часов. Миг, длительный по крайней мере — Как час. Но вот шаги вдали. Скрип раскрывающейся двери —И Вы вошли. И было сразу обаянье. Склонился, королевски прост. —И было страшное сиянье Двух темных звезд. И их, огромные, прищуря, Вы не узнали, нежный лик, Какая здесь играла буря — Еще за миг. Я героически боролась.—  Мы с Вами даже ели суп! — Я помню заглушенный голос И очерк губ. И волосы, пушистей меха, И — самое родное в Вас! —Прелестные морщинки смеха У длинных глаз. Я помню — Вы уже забыли — Вы — там сидели, я — вот тут. Каких мне стоило усилий, Каких минут — Сидеть, пуская кольца дыма, И полный соблюдать покой… Мне было прямо нестерпимо Сидеть такой. Вы эту помните беседу Про климат и про букву ять. Такому странному обеду Уж не бывать. Вполоборота, в полумраке Смеюсь, сама не ожидав: «Глаза породистой собаки, — Прощайте, граф». Потерянно, совсем без цели, Я тёмным переулком шла. И, кажется, уже не пели— Колокола.