потом

      родные очертания лица прямо перед собой видеть было трудно. особенно, если они слишком родные. особенно, если видишь их впервые за несколько лет.       нет, фермин, конечно, видел его в многочисленных постах инстаграмма или смотрел матчи лейпцига-псв-псж-нидерландов с друзьями, когда было свободное время, но, когда ты можешь подойти достаточно близко и потрогать человека напротив, всё кажется слишком нереальным. выдуманным. проблема в том, что болеть сильнее не перестало. «он предал тебя» капсом в голове не пропало. сердце на каждое упоминание его имени не перестало сжиматься.        ладно бы это, но факт того, что он хотел прямо сейчас наплевать на всё, побежать навстречу и сжать в своих руках, пугал сильнее всего. ты же должен его ненавидеть, фермин, помнишь? он предатель. он змея. он повелся на деньги. ему было всего 16. он выбрал перспективы и развитие. лопез выталкивает эти мысли из головы, потому что это бред. он опять пытается оправдать поступок хави. всегда пытался. даже гави уже плевать на это, он спокойно общается с ним, без предвзятости и презрения.       но фермину тяжело. он прямо сейчас готов проклясть бальде, у которого с симонсом отношения были, словно братские, потому что за «фер, ты че там стоишь, иди сюда, хоть с хави поздороваешься!» хотелось убить. он слаб. он не сможет даже заговорить с ним нормально. но он подходит. он выдавливает подобие улыбки, пожимает руку и спрашивает короткое «как жизнь?», пока родные карие глаза смотрят на него с дурной теплотой и блеском. он слишком много раз применил слово «родной» по отношению к хави в своей голове за последние пять минут, да?        — да всё в порядке, брат, ты то как сам? а то ни слова не слышал от тебя, — фермин читает по взгляду, что тот легко насмехается над ним, но виду не подаёт, только сжимает руку покрепче.       — не хотел беспокоить, пока ты из клуба в клуб переходил. прошу меня простить, мне надо в душ после матча, — лопез довольно наблюдает за удивлением на лицах обоих парней, разворачивается и идёт в сторону раздевалки. руки начинает пробирать мелкая дрожь, отчего он раздражается сильнее и пытается не заплакать от отчаяния.       он, блять, скучал. скучал так сильно, что такого слова филологи и лингвисты не придумали, да и не придумают вместе ещё лет двести точно. грудная клетка ноет, глаза печет, а все попытки двинуться дальше, без хави, терпят крах.       — фер, стой! — он не останавливается. он не хочет, чтобы хави узнал, как он себя чувствует. и чувствовал. он и так слишком многое позволил себе сегодня, это не может повториться. — да стой ты, блять!       ладонь на плече, разворот, взволнованный взгляд прямо на него. взволнованный, как же. настолько он волновался о состоянии испанца, что даже не смог написать хоть раз. сукин сын.       — отъебись, понял? — лопез пытается выбраться, но хватка симонса — уже не хватка шестнадцатилетнего мальчишки. ему двадцать один. он вырос, возмужал, окрепчал, стал сильнее. изменился. фермин чувствует себя всё тем же пятнадцатилетним мальчишкой рядом с ним, когда все смеялись над ним из-за маленького роста, а хави был единственным, кто за него заступался. хави потом ушел, фермин вырос, но любовь не прошла. любовь никогда не проходит.       — не понял. нам уже давно по двадцать лет, фер, хватит вести себя так, будто я лично тебя предал. я всё ещё ценю тебя, слышишь? — последнюю фразу он говорит чуть приглушеннее.       — ты предал всю команду, хави! ты! ты ушел из-за гребанного бабла в псж, а теперь хочешь, чтобы я нормально с тобой общался? да иди ты в зад! — щеки намокли в самый неподходящий момент, потому что фермин никогда не умел ругаться с теми, кого он любит по-настоящему. он ненавидел это, потому что начинал нервничать, а слезы были уже базой всего этого дерьма.       — я был подростком. мне было шестнадцать, фер, — ладони теперь были на лице напротив, а оба парня оказались незаметно ближе друг к другу. — я не хотел оставлять вещи между нами такими, но мне пришлось, и я жалею. я жалею, что оставил тебя, фер. очень.       губы на лбу, а фермин всё ещё пытается не поддаться порыву «похуй на всё».        — я думал, ты ушёл из-за того поцелуя. я винил себя всё это время, — лопез говорит, понимая, что никто, кроме них двоих об этом не знает, — но потом я увидел статью про псж и твою зарплату. я почувствовал себя использованным. это было больно, ты в курсе? больно, черт возьми, — кулаки прямо на груди симонса, однако он даже не пытается ударить или оттолкнуть. он чувствует ладони на шее, теплые губы на лбу всё ещё, и ему достаточно этого.       — я представляю, фер. я правда сожалею. это было не из-за того поцелуя. я испугался, да, но я ушёл не из-за него, — фермин впервые за все время смотрит в глаза напротив и хочет захлебнуться к чертям собачим, потому что он слабый. он бесконечно слабый.       — я скучал, — произносит одними губами за секунду до ощущения на них того, что испытал пять лет назад. глаза закрываются автоматически, и он льнет ближе, словно котенок к хозяину. хватается руками за плечи, надеясь, что это не очередной его тупой сон, после которого требовалась несколько часовой отходняк. тепло, которое он провально пытался заменить кучей друзей, снова окутывало с ног до головы.        они держатся друг за друга, как за последний шанс что-то исправить, пока симонс заталкивает их в ближайший туалет, закрывая дверь на замок. фермину кажется, что его губы опухнут до неебических размеров после этого, но продолжал целовать напористее, откровенно используя язык. туалет маленький, помещение душное, а верхняя одежда у обоих пропадает сама собой. фермин телом вжимается настолько сильно, что бедром чувствует стояк хави и смущается, отрываясь от губ напротив. прячет красное лицо между шеей и плечом симонса, пока тот пальцами гладит по спине и целует в макушку.        — мы можем ничего не делать, если ты не хочешь, не переживай, — шепчет на испанском с дурацким акцентом, и фермин чувствует взрывающийся фейерверк внутри. проводит по волосам голландца, перебирая его косички.       — незаплетенные мне больше нравились, — говорит всё так же в шею.       — они мешались, — хави улыбается снова. за долгое время с ощущением облегчения.        — они мягкие и пушистые, — испанец поднимает голову наверх, целуя снова.       хави садит его на место рядом с раковиной, удобнее устраиваясь между ног, аккуратно губами спускаясь на шею. фермин хнычет от удовольствия, пока здравый разум орёт ему, чтобы тот пришёл в себя и остановился. это же предатель. вдруг он посмеётся и уйдёт? а вдруг это спор?       он правда задумывается на секунду, но ощущение нежных губ на ключицах и пальцев, сжимающих его талию отгоняет всё это подальше. да, он может пользоваться им снова, убежать после этого и игнорировать ещё пять лет, но сейчас фермину слишком хорошо, а об остальном он задумается потом.        потом, когда снова зависнет на профиле симонса в инстаграме.       потом, когда мелко вздрогнет на упоминание его имени бальде или гави.       потом, когда заплачет под грустную песню.       потом, когда снова начнёт думать, как всё было бы по-другому сейчас.       потом.