Верный ключ к Мультивселенным

***

— Тебе не кажется, что чего-то не достаёт твоему воинственному виду? — В приподнятом настроении семенил итальянец за своим невыспавшимся другом. — Чего-то не хватает, м? Разговор о том кольце с жёлтым камешком, полезность которого Ирие Шоичи ставил под явное сомнение, застал их ранним утром в ванной комнате, что всецело принадлежала Бьякурану. Джессо пожелал проживать в этой комнате их общежития исключительно вместе со своим японским другом. Однако, без жертв отбив у администрации право на личное пользование площадью, он лишь заслужил испытывающий немой укор. С тех пор Шоичи успешно делал вид, что с приглашениями подселиться перманентно или на пару с Джессо выбрать в качестве альтернативы апартаменты в черте города ему сталкиваться не приходилось. Бьякурану, не смотря на высокие баллы по всем дисциплинам, необходимо было пространство для праздности и разного рода утех, в которые как в червоточину он был не прочь затянуть японца. Предлог, вот как минувшей ночью, находился практически всегда. Предлог, в общем как и кольцо, принадлежал Бьякурану Джессо, с лица которого всё никак не хотела сходить такая, по наблюдениям Ирие, особенная ухмылка, с хитрецой. Порой она была не к месту, но Джессо было всё равно. Итальянцу было мало улыбаться — он всё грезил заразить тем самым лучистым и эгоцентричным гедонизмом своего излишне серьёзного японского товарища, но, к большом удовольствию Ирие, не соседа по комнате. — Точнее, что излишне, ты хотел сказать? — В недвусмысленной форме осадил собеседника японец, попеременно умываясь и чистя зубы. Его глаза — два тёмно-зеленых изумруда — осуждающе замерцали за линзами аккуратных очков, когда наконец были водружены на переносицу, усеянную бледными веснушками. — Ты слишком жесток, — в ответ же долговазый итальянец коротко и заливисто засмеялся, всем своим непринуждёным видом показывая, у кого это утро свободное от лекций. Взгляд хитрых глаз заскользил от редких веснушек до острой линии подбородка — всё забавно перепачкалось в ментоловой пасте. — Нет, я всего-навсего опаздываю. — Ещё мгновение, и паста исчезла. Красота была почти наведена. — Ну, меня-то упрекать не за что, знаешь ли. — Бьякуран подмигнул ему и подцепил полотенце для лица вытереть упущенное Ирие пятнышко на скуле. — А ну, замри, Шо-чан. — Как и твою склонность втихомолку вырубать мой будильник? — Ирие хотел было перехватить тёплые пальцы друга, но тот всё же добился своего невесомым прикосновением. — Что ты? Шо-чан, как можно? — Голос Бьякурана приобрёл елейные дразнящие нотки. Шоичи ничего не оставалось, кроме как показательно закатить глаза и закусить щёку. — И знаешь, мои биологические часы куда надёжнее. Ты не замечал? — И благодаря им пунктуальностью больше мне отличаться не придётся. — Ах, это, — Бьякурана ухмылка лишь стала слаже. В моменты особенного, понятному лишь ему одному, наслаждения зрачок тонул в удивительно светлой лиловой радужке, остающейся для Ирие загадкой и по сей день. Японец опешил, смахнув с лица причудливую розовизну, приготовился возмущаться, но Бьякуран его опередил. — А знаешь, что самое интересное? Ты не прав. — Так, то есть прямо сейчас я закрою глаза, — Шоичи дельно кашлянул в кулак и с чистым, но безбожно наигранным порывом первого в истории учёного-разведчика уточнил, — а когда открою, буду уже за три корпуса в аудитории? Бьякуран что-то промычал, с медовой улыбкой вымяливая у друга толику доверия. Ирие, даже толком не уложив свою пышную огненную шевелюрю, взял на вооружение весьма бойкое осуждение в голосе и попытался пулей вылететь из ванной: — Что за вздор?! Да ты издеваешься надо мной?! Бьякуран ловко перехватил того за запястья и, развернувшись на пятках как на каблуках, вернул Шоичи как раз на то место, с которого он сорвался. — Шо-чан, да постой же. — Бьякуран таким образом оказался в непозволительной близости от усыпанной веснушками переносицы и, не удержавшись, провел по мягкой коже подушечками пальцев. В следующий миг он уже заговорщески шептал правду затаившиму дыхание японцу в самое ухо. — На твой телефон пришло сообщение. Сообщили, что первые две лекции по твоему любимому программно-алгоритмическому обеспечению перенесены на вечер. Так что… — Бьякуран! — Шоичи не мог поверить своим ушам, он неумело скрыл своё смущение за порывом. — Я уже не говорю о том, что он надежно запоролен! Как долго… — Брось, это так, linguaggio infantile, детский лепет, Шо-чан. — Итальянец потрепал косматое гнездо за место прически на голове Ирие, опустившего в непонимании взгляд. — М? Ты чего? Шоичи лишь хмыкнул и, на гребне волны неожиданности, от души стремительно ткнул друга указательными пальцами прямо в солнечное сплетение, заставив Бьякурана аж до слёз ойкнуть в голос. — Ума не приложу, насколько же глубоко в твоём существе спит совесть. — Ирие буркнул и сложил руки на груди, поудобнее облокачиваясь о мокрую от капель столешницу, ибо итальянец так и не сдвинулся с места. — И вообще, мне всё же пора к себе. Учебная неделя как-никак, если ты не заметил, началась. Так что, — Ирие вдохнул полной грудью, и на выдохе выговорил всё ещё неумелое, но разборчивое, — arrivederci. — А как глубоко сидит твоя, м? — Джессо выдержал серьёзный взгляд друга и щелкнул невесомо того по носу, чем вызвал мурашки, добравшиеся до самой поясницы. — Одну минутку, Шо-чан. — Бьякуран перевёл дух и слегка поддался вперёд, на одном дыхании вываливая на японца соображения на счёт очередной поездки по своей омываемой синими морями родине. — Что? Адриатическое море… ты это серьёзно? — Шоичи уже не мог справиться с дрожью в голосе, но зато перехватил руки Бьякурана и в режиме глубокой концентрации озвучил мысли: — Хм, вблизи побережья я ещё не был. Я не против. — В самом деле? — Бьякуран устроился у него на плече, промычав с искренним любопытством прямо над ухом Шоичи. — Да и твой итальянский просто прекрасен. Ты уже владеешь целыми двумя-тремя словами. — Ха-ха. Да. Я в деле. — Ирие любил альтернативы, в особенности если в них можно было запросто включить Бьякурана, с которым было действительно круто проводить время. Ирие уже был в предвкушении, хотя вот про учёбу, видимо, волновался за двоих, как и всегда. — Ладно, мне правда пора. — Шо-чан, — итальянская спесь так и накрывала Джессо с головой, когда губы его в сладком поцелуе нашли чужую ладонь и соприкоснулись с безымянным пальцем Шоичи не раз и не два, заставив ноги смущённого Ирие заметно задрожать. — Что ты чувствуешь? Прямо тут? — И вновь его губы нежно слились с обнажённой кожей. — В этот-то раз от кольца не откажешься? Примешь его? Ирие, внезапно потеряв контроль над ситуацией и не зная куда себя деть, в смущении юркнул лицом в ладонь свободной рукой. Он совершенно не расслышал вопрос за барабанящей в груди и перепонках крови, зажмурясь от удовольствия. — То есть «да»? — Хихикнул Джессо и решил усадить Шоичи прямо на столешницу, но осторожно, дабы тот не угодил в раковину. Японец в порыве закусил губу вопреки желанию облизать её. Он слишком расслабился за эти выходные и с горем пополам заснул ночью. Ему бы пойти к себе, да подумать о насыщенном графике этой неделе, а не пролеживать бока на пару с итальянцем. Когда же Джессо сумел отвоевать у японца желанный влажный стон, какой-то рубильник внутри Ирие всё же дёрнулся. И совсем не на встречу Джессо, потому что тяжело дыша Шоичи звонко пролепетал в самое ухо: — Это значит «нет», Бьякуран. — Оно куда полезнее, чем ты можешь себе представить, Шоичи. — Понизил голос теряющий терпение Бьякуран, пытаясь поставить засос на уже покрасневшем пальце. — И фамильная ценность. В нём заключено… — Джессо самозабвенно и довольно болезненно рванул рыжину любимых волос на самом затылке, открывая себе вид на прелестную шею, которую ему удалось неоднократно покусывать ночью. Слегка потемневшие лиловые глаза довольно рассматривали каждый оставленный след, а губы наконец промолвили, щедро выдыхая истому прямо на тонкие пальцы быстро-быстро задышавшего Шоичи: — …могущество. В твоих руках, Шо-чан, оно могло бы сойти за ласковый солнечный свет. Ирие вновь и вновь капитулировал перед своим другом, когда дружба их вот так начинала давать трещины, откалываться от целых мультивселенных за плечами по частицам, чтобы собраться в какой-то чувствительный ком, дышаший одним кислородом на двоих. В такие моменты они забывали о грозном и почти отнявшем у них всё будущем, даже когда один из них и вовсе не имел представления об оружии, которое воткнет в спину другому. — Какие, — японец, ведомый чужой требовательной рукой, прогнулся в спине и запустил уже свою дрожащую ладонью под почти сливающуюся с молочной кожей рубашку Джессо, — глупости. — Как же ты ошибаешься, Шоичи. Оно уже твоё, подойдёт идеально, так что отказываться? От осознания и нынешнего непринятия Шоичи кольца, Бьякуран недовольно щелкнул языком, что было мочи стукнул локтем по выключателю, накрыв их двоих непроглядной тьмой, а затем грубо толкнулся тазом между чужих ног, голые пальцы на которых постыдно сжались по обе стороны от поясницы Бьякурана. Голос итальянца заметно погрубел и уже вырывался из самого поджарого нутра, чтобы превратиться в сознании Шоичи в звероподобный рык зверя, от которого раз за разом ускользала желанная добыча. — Рано или поздно, Шоичи. — Ран-но… — в голове японца всё окончательно перемешалось, неумолимо стираясь и вновь превращая его в девственно-чистый лист из-за каждого нервного дыхания, смазанного поцелуя или грубого мазка по коже, — …или… поздно… что? — Я заставлю тебя его надеть. Просто поверь. Бьякуран уже в приступе ярости сжал тонкую ткань пижамных штанов тихо постанывающего в его хватке японца, даже не обратив и толики внимания на зазвеневший в соседней комнате телефон. Его собственный, на минуточку. Парень он здесь был даже очень популярный, в особенности среди женской половины. И дело было не только в его статусе и материальном обеспечении… Джессо был исключительным. Он уделял внимание людям, что были далеко позади него, ровно столько внимания, сколько считал нужным просто для соблюдения приличий. После знакомства с Ирие Шоичи, каким бы он ни был, Бьякуран уже не смел отпускать его дальше, чем на расстоянии вытянутой руки, которая могла и опасность отвести, и сомкнуться кольцом вокруг такого знакомого тела. Сообразительность японца не раз приятно шокировала без пяти минут как человека, принадлежащего к миру подпольного и криминального хаоса. Ирие непроизвольно выругался в сердцах, когда в районе паха ему до режущей боли напекло. И всё же не без достоинства он умоляюще прошептал, наверное, раза три, потому что голос совсем сел, пришлось постараться: — Прошу, н-не надо, я… я устал. — Интересно, — Джессо к этому моменту нежно искусал пальцы обеих рук Шоичи, оставив на них свою слюну, и ещё пару раз толкнулся в основание тела напротив с особенной сорвавшимися с цепи спесью и желанием. Бьякурану было глубоко наплевать, и всё же он был вынужден немедленно заглушить вопль парня, на этот раз не на шутку сотрясший тонкие стены крошечной ванны, арендованной на, надеялся итальянец, уж совсем неопределённый срок. Ирие Шоичи, дрожа всём телом, недовольно заёрзал и предпринял неудачную попытку оттолкнуть Джессо или выбраться из хватки. Сначала он не распробовал, но боль внизу живота отдавалась по всему телу, в особенности острой боль была в районе крестеца. И это ещё они не избавились от стесняющей их одежды. — Я серьёзно! Пусти! Не сейчас… — Тебе так трудно принять моё предложение? Мы продолжим? — Прохладный голос Джессо заглушил и без того оглушающие шелчок бляхи и шуршание шлевки собственного ремня. — Нет и… нет… — Ирие не заметил, но из-за его телодвижений вся мелочовка просто оказалась на полу. Парень вцепился в что было мочи в человека напротив, глубоко заглатывая кислород через широко раскрытый рот. Он не был мазохистом, но даже сейчас в его голове не укладывалось, с какого перепугу Бьякуран так завёлся из-за какой-то побрякушки и настаивал Ирие принять её в дар. Шоичи просто не мог уступить Бьякурану в какой-то абсурдной затее. — Я же сказал, брось эти… глуп-пости. Пусти… меня! — Прости, Шо-чан, но я не могу. — Нет! Только не сейчас! — Заскулил отчаянно Шоичи, мокрые волосы которого неприятно липли ко лбу и вискам. Неудобно сидящие очки только добавили дискомфорта. — Достаточно! С губ сорвалось крепкое словцо, не то на английском, не то на японском. Бьякуран даже подумал, что ослышался, и с языком требовательно впился в желанную скрытую потёмками мякоть. Ирие уже не видел возможности сопротивляться и дальше, так что, жадно вдыхая целый букет неопределённых запахов, позволил умелым пальцам стянуть с себя пижамные штаны вместе с бельём, уже и без того смоченным потом и предьякулятом. Лишь почувствовав на кончиках пальцев прозрачную предсеменную жидкостью, Бьякуран возликовал и окончательно позволил инстинктам возобладать над ним в полной, даже слегка бесчеловечной мере. Бьякуран, не задумываясь, использовал всё своё превосходство перед Шоичи. Очки его он в хамской манере отшвырнул в сторону, солёные слезы же — умело слизывал языком, не упуская ни одной беглянки. Как-то не совсем по-людски оседлав стонущего в голос японца, в своей эгоистичной манере он растягивал каждую секунду необыкновенного и полного наслаждения. Весь экстаз в этот раз принадлежал светловолосому и долговязому итальянцу. Вкус железа блаженной пряностью ласкал его уста, пока два тела сталкивались друг с другом в бешенном темпе. Джессо давно решил, что стянет с них все не имеющие значения клетчатые рубашки, бесформенные футболки, сшитые из дорогих материалов пальто с кашне и потянет этого миролюбивого паренька за собой вниз, вниз, вниз. Пусть даже если это будет само Царство Мрачного Плутона, сама Геенна, но этот парень будет с ним посреди полного опустошения и раздора мыслей человеческих, даже если возненавидет ещё сильнее после того, через что они обязательно пройдут в этот раз. Потому что в их первую встречу Шоичи, ещё будучи совсем ребёнком, столкнулся с ним и запустил механизм парадокса каждой известной Бьякурану вселенных. И количество их измерялось бесконечностью. Джессо смог заглянуть в каждую, но секрет векторов всё же принадлежал всегда пареньку из далёкой заморской страны по имени Ирие Шоичи. Одно только осознание, что одну из единиц уравнения Бьякуран никогда бы и не смог подчинить себе, всё чаще заставляло его сходить с ума, всё чаще сталкиваться с новой знакомой — паранойей. Бьякуран мог бы, пока не стало слишком поздно, подчинить себе доверие Ирие Шоичи, хотя бы создать иллюзию контролья, а сперва необходимо было кольцо. Мирные же пути, тропы которого тянулись дальше видимого горизонта, были Бьякурану не милы. Он, заглядывая сквозь головную боль и сновидения куда-то вперёд, в незнакомое, привык видеть в себе абсолютного лидера. А если есть абсолютный лидер, всегда есть и та сила, что хочет подчиняться, но вечно и яростно сопротивляется.

***

Когда по всему периметру небезызвестного аэропорта Федерико Феллини прогремела череда бухающих взрывов, в поле зрения Ирие в первую очередь попал синьор Палитоне — доверенное лицо семьи Джессо. Его по-южному загорелое и атлетичное тело за строгим костюмом в какой-то закаленной далекими плаваниями хвате схватило тощего японца и сквозь гущу грязно-серого, рыжевато-угольного и кровавого пространства поволокло на свободу. Второй этап поездки, в котором нашлось место красотам восточного побережья Италии, потерял значение и забраковался. Более-менее сознательное представление о затрещавшей по швам окружающей действительности нахлынуло, когда эскорт из трёх, не считая водителя, человек оставил японца внутри совершенно пустого номера, на все шестьдесять квадратных метра которого приходилась орава из неприлично дорогих материалов и изысков. Плотные портьеры из грубой рогожки совсем скрыли и без того блеклый солнечный свет, перекрыв в комнатах циркуляцию кислорода. Белоснежные ковры, устилавшие пол из крупной словно стеклышко гладкой матовой плитки, приглушили все звуки, даже те, что безутешно вырывались из глотки сухими и влажными всхлипами. Подвесные люстры даже в полумраке плотоядно подмигивали с кажущейся запредельной вышины сотнями крошечных хрусталиков и ободков из безупречно опралированного чёрного никеля. Пребывая в полном одиночестве, японец, совсем не успокоившись даже спустя четверть часа, невидяще завертел головой. Его пропахшее пресным азотом и углекислым газом сознание ожидало из каждого угла очередной громоподобной ударной волны, что совсем недавно превратила небольшой итальянский аэропорт Федерико Феллини в зиящую дымащуюся червоточину близ живописного прибрежного городка Римини. Незабываемый запах Адриатического моря был полностью заглушен удушливой гарью и едким аммиаком, которые жадными мухами осели на одежде и лостились коже, которую ещё даже не успел коснуться загар от могучего итальянского солнца. На всякой гладкой плоскости, точно кожа младенеца, можно было заприметить своё тронутое ужасающим хаосом и не признающее реальность отражение. Оно вобрало в себя мгновенную гибель сотен людей, тонущих в поднявшимся на его глазах смерче из рвущихся на части арматуры и фундамента, и срывающимися в зубастую чёрную пустоту болезненными криками взрослых, даже не успевших дотянуться до любимых или детей. Где-то трещало электричество, где-то в стене огня горели орашенные кровью и мусором обезображенные тела. Ноги совсем грозили отказать, а заботливо обработанную после небольших ранений кожу под взмокшей клетчатой рубашкой саднило. Купленный совсем недавно на причудливом крытом рынке элемент одежды, стоимость которого была куда выше всяких ожиданий японца, хотелось незамедлительно сорвать с себя. Силясь вздохнуть поглубже, Ирие вцепился в вечно непослушную рыжую копну волос и с громкими всхлипами сполз вниз по стене из гладкого светлого оникса, ударившего по спине и затылку пробирающей до костей мерзлостью. Вдали от убогого пожарища среди безлюдных малахитовых полей эти надраенные до кристального блеска стены и пол сводили с ума своими девственной чистотой и безукоризненной, исключительной роскошью. Ирие Шоичи, чтобы свет не стрелял в мутные глаза, проигнорировал выключатели и просто захлопнул за собой дверь. Теперь куда сильнее его захватило ощущение отчаянной безвыходности и замкнутости внутри какой-то разделённой вместе с жертвами теракта паники. Посреди умопомрачительных красот, к которым была приставлена личная охрана, японец чувствовал себя букашкой, захлёбывающейся в водах охваченного стеной огня Адриатического моря. Бьякурана он как раз и не был намерен искать — его люди во главе с синьором Палитоне подтвердили догадки японца, относительно личностей, причастных ко взрывам, путь и косвенно. Тепарь стало очевидно, что всякие варварские методы даже очень вписывались в мировоззрение человека, которого, как оказалось, Ирие Шоичи не знал от слова совсем. Шоичи ни на секунду не мог выкинуть из головы жестокую реальность, до крови раздирающую пощёчинами его белые точно мел щеки. Себя или Бьякурана он жалел в последнюю очередь. Это не имело смысла, а чувствовать ещё сквернее себя парень уже не мог. Ему строго запретили покидать номер. Все дожидались прихода молодого господина. Шоичи оставалось лишь сбросить с переносицы разбитые очки, сползти на пол и захлебнуться в истошном и бесконечно долгом рыдании, до красноты потирая пустоту на безымянном пальце. Он не будет спрашивать, почему произошло то, что уже случилось и что ждёт после; откуда вообще взялись эти извращенные желания. Его предчувствие подсказывало, что ему никто не ответит, кроме него самого. А ещё оно вторило, что прямо сейчас эта пустота на безымянном пальце ощущалась как никогда правильной. И в ней он в один день честно попытается найти хотя бы объяснение, почему же он готов сделать выбор в пользу не лучшего друга, а людей, которые даже и не подозревают о его существовании.

***