Зизи

      Урсула не любила ранних подъемов в отпуске. Вставая ни свет ни заря в течение года, чтоб день за днём вкладывать учение в озорные головы деревенских сорванцов, на отдыхе она предпочитала просыпаться не раньше десяти. Гельмут знал, что за этим стоит не только усталость. Уши была против этой поездки на французскую Ривьеру. За такие деньги можно было неплохо отдохнуть и на островах ее родной Фризии, еще бы осталось. И помочь Антонии. Но тут был уже против Гельмут. Видано ли, девице двадцать один год, а она не хочет думать ни о работе, ни о семье. Учёбу бросила, перебивается случайными заработками. «Девочка ищет себя», — поучительным тоном любит говорить Урсула.       Внезапно Гельмут ощутил горький табачный привкус на кончике языка. Курить он год как бросил, но до сих пор в моменты душевного смятения табачное послевкусие заполняло рот. В этот раз оно было настолько сильным, что он, схватив бумажную салфетку, украдкой сплюнул вязкую слюну. Скомкав ее, он окинул взглядом кафе, отчего-то ему не хотелось, чтобы кто-то увидел уже совершенное. Но немногочисленные ранние посетители не отрываясь читали широкие простыни газет.       Внезапно его взгляд упёрся в спину сидящей у входа женщины. На ней было бежевое кримпленовое платье и белый берет. Ее голова была опущена на скрещенные под подбородком пальцы. «Зизи», — росчерком молнии пронеслось у него в голове. Если бы не берет, он, может быть, никогда и не узнал ее. Ту девчушку из далекого сорок третьего, впервые встреченную им на улицах Парижа. Сколько ему тогда было? Двадцать три? Да, всего на два года старше Антонии сейчас. Два года, а какая разница. В свои двадцать один уже был солдатом, боевым солдатом, как положено, имеющим медали и ранения. А дочь…       А Зизи, сколько ей было тогда? Она сказала девятнадцать, но он думал — не больше семнадцати: белый берет, косички, нахальная улыбка, щербинка между зубами и вызывающий взгляд. Он был солдатом, а она полуголодной девчонкой с парижских улиц. Он ее подкармливал, а она не оставалась в долгу, расплачиваясь единственно доступным женщине способом. Он прикипел и привык к ней, а она смеялась ему в лицо, зная, что автомат и пистолет всего лишь жалкие игрушки для никчёмных мужчин, а она и без них победительница лишь в силу своего женского начала.       С зимы сорок четвертого он копил втихаря тушёнку, пряча банки в казарме. Половину из припрятанного он выменял на старый, но крепкий велосипед. Оставшееся сложил в ее холщовый мешок, с которым она не расставалась. Своей настоящей победой он считал то, что смог уговорить ее оставить Париж и на добытом велосипеде отправиться к бабке в Компьен. Он смотрел ей вслед, будучи не в силах оторвать взгляд от белого берета до тех пор, пока она окончательно не скрылась из виду. Проводя ее, он больше никогда не возвращался к ней даже в мыслях, никогда не хотел найти ее, никогда не представлял их возможную совместную жизнь.       После позорного поражения работал механиком на заводе. Женился на Урсуле. Потом родилась Антония. Средний достаток, размеренная жизнь. Хотя нет, однажды он вспомнил Зизи. В тот год, когда Урсула решила, что на десятилетие их свадьбы они вполне могут позволить себе романтическое путешествие. Тем более, что медового месяца у них не было. Да и кто в то время, среди руин и хаоса, думал о медовом месяце? На какой-то момент он даже воодушевился этой идеей. Антонию решено было отправить к тётушке. И тут Уши сказала, что если куда и ехать, то только в Париж. Он застыл с бритвой в руке. Париж?! Для него это место, где царствовала Зизи. Королева с нахальной улыбкой парижской бездомной. И он представил себя сегодняшнего в Париже. Вот с этими обвисшими усами и пивным животом, в этой смешной клетчатой нейлоновой рубашке, и Урсулу в ее платье в мелкий цветочек и нелепыми кудельками тонких светлых волос, которые она с вечера ежедневно накручивала на бигуди. «Только не Париж, к чему такие траты? Мы прекрасно отдохнем во Фризии, а деньги лучше отложим на образование Антонии». Что ж, выходило на то, что Урсула имела полное право на обиду.       Внезапно какое-то движение вытащило Гельмута из трясины размышлений. Тонкая рука женщины взметнулась вверх, прося официанта принести счет.       …Зизи позволила себе оглянуться лишь в дверях. Мужчина, сидевший через два столика позади нее, так старательно зарылся в газету, что было понятно — он ее не читает, а использует как ширму. Что ж, прошлое — прошлому. Она узнала его на улице, впервые встретив еще позавчера. А сегодня решилась придти в это кафе, где он коротал утро в одиночестве. Она сама не знала, отчего ей вдруг так потребовалась эта встреча, но всё же пришла. Только вот мужество изменило ей, и она села спиной. Хотя история с газетой прямое доказательство того, что он узнал её даже спустя столько лет. И внезапно она поняла, как же хорошо, что он не подошёл. Ведь ей совершенно нечего ему сказать.       Если бы Гельмут выглянул из-за своей бумажной ширмы, он бы успел поймать ту самую улыбку. Но он не смог. Досчитав до десяти, после того как звякнул дверной колокольчик, он осторожно вернул газету на стол. Зизи не было.       — Заверните мне с собой два круассана, моя жена их очень любит.