Отчаянный. Преданный. Живой

Сперва чудится, что вернулся Птица, но Серёжа быстро понимает: ошибся. Здесь, в больнице, Птица огромной черной тенью рыскает в зазеркалье, тянет к решетке изрезанные шрамами серые руки, стоит на другой стороне, прижавшись к стеклу когтистыми ладонями и лбом. Он двигается почти беззвучно, не считая призрачного шороха перьев и потустороннего угасающего клекота, пахнет лекарствами, углем и чистящим средством. Этот человек тоже двигается бесшумно: толстые рифленые подошвы утопают в мягком полу, но Серёжа слышит его рваное дыхание, а еще он подходит слишком близко. И зеркало, и решетка остаются у него за спиной. От этого человека веет сухой травой, горячей пылью и нагретым камнем, несвежей одеждой и химикатами, потом и кровью. – Ну привет, – говорит человек низко и сипловато, – давно не виделись, Серёж. Олег. Серёжа бы поднялся навстречу, но ему нехорошо от таблеток: ноги бескостные, как переваренные макаронины, зато руки беспокойно дергаются сами по себе, и он занимает их рисованием, пытаясь резкой размашистой штриховкой выгнать из мышц противную ломоту; в один момент во рту мучительно сухо, а в следующий – слюна струйкой подтекает из уголка губ; катарактная пленка тумана норовит застлать глаза. Но даже в лекарственной дымке это – Олег. Незнакомый, неопрятный, заросший. У него спутанная темная борода и обветренное темное лицо, светлые глаза на фоне обожженной солнцем кожи кажутся раскаленными добела буравчиками. Внезапно, без причины, Серёже становится страшно. – Н-не подходи, – шепчет он. – Ну что ты? Это же я, – Олег напряженно садится на корточки и тянет руку. – Вот, потрогай. Это не галюны. Это я. Этого-то Серёжа и боится. Понять бы почему. Они не виделись несколько лет. Перед отъездом в часть Олег обещал непременно вернуться. Два раза он и вправду приезжал в отпуск. Потом выходил на видеосвязь. Потом звонил по телефону. Потом пропал. А потом умер. И вот он снова здесь, вернулся, как обещал, а Серёжа боится его ровно так, как положено бояться тех, кто возвращается с того света. Мертвое должно оставаться мертвым. Где-то об этом говорилось. Не то в Библии, не то в иностранном сериале. Серёжа трогать не хочет, поэтому Олег трогает его сам. Серёжа не отдергивает руки, только опускает взгляд туда, где встречаются их пальцы – его, перепачканные графитом, с обкусанными ногтями и шелушащейся, общипанной до крови кожей, – и Олега, смуглые, покрытые мелкими порезами и непонятными пятнами, заклеенные пластырями. У Олега горячие руки, совсем как у живых. – Откуда ты взялся? – спрашивает Серёжа. Зеркальная дверь не открывалась. Он будто просто… возник. Олег, выпустив его руки, тычет пальцем в невидимое небо. Чем совсем делу не помогает. Ладно, сверху – это ничего. Главное, что не снизу. Лишь через несколько долгих секунд Серёжа соображает, что думает полную хрень. Это все таблетки. – Альпинистское снаряжение? – гадает он. – Вертолет? Олег оживленно кивает на второй вариант. – Ну ты… отчаянный, – заискивающе хвалит Серёжа. Он все еще странно, иррационально боится. Пытается задобрить. Чтобы Олег не… Чтобы не – что? – Да, мне такое говорили, – он произносит слова так низко, что почти урчит. Не встретив активного сопротивления, Олег смелеет. Заглядывает в глаза, неприятно оттягивая веки (слава богу не тычет железками и фонариком не светит), мажет подушечкой большого пальца по губам (ноздри покалывает острая химическая гарь), проводит ладонью по волосам, зачем-то трет уши, как пьяному. – Сколько у нас времени? – вдруг интересуется он. Совершенно другим голосом, и вообще непонятно: Серёже-то откуда знать, его ни Рубинштейн, ни санитары в свое расписание не посвящали. Олег на секунду замирает, словно вслушиваясь внутрь себя. А, гарнитура. – Не густо… – поморщившись, бормочет Олег и чуть громче уточняет: – Подождет?.. – и тут же обрывает сам себя: – Нет, хрен с ним, успеется. Собирайся, – это уже Серёже. – Будем вытаскивать тебя отсюда. «Собирайся». Серёжа, не сдержавшись, ломко хихикает. В голове из ниоткуда возникает картинка: вот он сооружает из куска смирительной рубашки мультяшный дорожный узелок и укладывает туда… Да тут и укладывать-то нечего. Разве что рисунки с шахматными партиями. Из Сережиных вещей здесь только то, что на нем надето, и то казенное. *** Серёже никогда раньше не приходилось бывать в вертолете, но полет в памяти не задерживается. Сидят вокруг какие-то люди, однако он смотрит не на людей, а на отражающие поверхности: не мелькнут ли в них рыжие волосы и черные перья. Но там лишь серое, зеленое и тускло-коричневое. Самое большое впечатление, вынесенное из перелета, – жажда. От сидящего рядом Олега тянет жаром, солью и песчаной бурей. Язык – бархан, слюнные железы – трещины в пересушенной земле. Серёжа не решается просить и кашляет до тех пор, пока Олег не предлагает воду сам. Серёжа пьет, пьет, пьет, и в конце концов Олег, пробормотав, что сортир здесь не предусмотрен, отбирает почти опустевшую бутылку. Вертолет садится на большом открытом пространстве. Под босыми ногами влажная трава. Стемнело настолько сильно, что окрестности не разглядеть. Луг? Поле? На краю луга-или-поля чернеет будочка. Дверь высоко, кажется, внизу колеса; смахивает на вахтовый домик, но в свете походной лампы видно, что внутри абсолютно пусто, нет вообще ничего, ни стола, ни кровати. Зато и зеркала нет. Из всех возможных удобств – голый матрас в углу. Олег наступает на него обутой ногой в нескольких местах и, удовлетворенно кивнув, кидает сверху выуженное из сумки шерстяное одеяло. – Нам только переночевать, завтра увезут. В туалет туда, – он указывает на входную дверь. – Не броди впотьмах. Точно. Без малого два литра воды дают о себе знать. Серёжа проходит немного в сторону, держась за стену вагончика, и справляет нужду под крохотным окошком, из которого сочится тусклая струйка света. Обернувшись, он едва не врезается в Олега. – Зачем ты?.. – Надо перекусить, – Олег трясет очередной бутылкой воды. – Давай я тебе на руки полью. Серёжа споласкивает руки. Потом – присев на порог – ступни и снова руки. А потом Олег ставит бутылку на пол и подхватывает его. Серёжа, едва не взвизгнув, цепляется за его шею. Он успел забыть, какой Олег сильный, удивительно сильный для своей комплекции. Еще до армии он на спор мог несколько метров пронести девушку или парня гораздо крупнее и тяжелее его, причем не через плечо, не на спине, а просто на руках, как невесту из загса. Впрочем, на одеяло его скорее роняют, чем усаживают. – Сиди здесь, я принесу. Он возвращается на улицу, прихватив лампу, но, судя по звукам, никуда не уходит, возится там же, около лесенки. Что-то щелкает, гремит, шуршит. Пахнет съестным. Из-за постоянного стресса и побочек от таблеток Сережин аппетит ушел в минус, однако он морально настраивается съесть все, что выставит перед ним Олег, пусть там будет хоть подгоревшая перловка. Еда внезапно куда лучше, чем он ожидал: горячая гречневая каша, паштет, галеты и шоколад в веселенькой ярко-зеленой упаковке с патриотической надписью. Похоже, Олег распотрошил ИРП. Разваренная каша и мягкий паштет без труда проходят даже в сухое, несмотря на выпитую воду, горло. Галеты Серёжа размачивает в каше, съедает все, облизывает пластиковую ложечку. В крышечке от бутылки лежат две таблетки, очень похожие на те, которые ему давали в больнице. Не полупрозрачные красные, а другие, маленькие, белые, безликие. Серёжа глотает их не задумываясь, запивает приторным порошковым морсом и открывает рот, показывая, что ничего не спрятал за щеку или под язык, прежде чем осознает, что с ним не санитар. Олег, кстати, смотрит и кивает точно так же. – Ты настоящий, – говорит Серёжа неожиданно для самого себя. – Глюк бы тебе пожрать не приготовил, – Олег улыбается. – А если это я сам? – Сам ты с таганком и таблетками «спирта» не управился бы. – Ну… там, наверное, есть инструкция… – тупо гнет свое Серёжа. Олег смеется по-настоящему. – Я тебя умоляю. Я все прекрасно помню о твоих отношениях с инструкциями. Ты б из эрпэшки журавлика-оригами сложил, а не горелку. Да. Да. Пожалуй, он прав. Но… – А если… – Замолчи. Единственное слово падает так тяжело и угрожающе, что Серёжа одновременно отшатывается и вскидывает глаза, чтобы убедиться: перед ним все еще Олег. Перед ним все еще Олег. И лицо у него совершенно незлое. – Замолчи, – повторяет Олег намного мягче. – Ты не в себе, глупости говоришь. И вертолет ты из кам… палаты угнал? И за штурвалом сам сидел? А? Конечно, он прав. – Ты пришел, – абсолютно бессмысленно говорит Серёжа. – Пришел. – Почему? – Потому что обещал, – Олег отходит к сумке, что-то в ней ворошит. – Потому что вот такой вот я преданный… – Пёс. – Волк, – в голосе Олега нотки притворной обиды. – Не знал, что ты обо мне такого низкого мнения. Серёжа сует в рот кусок шоколада и забивается в угол, натянув на себя край одеяла. Снаружи тепло, внутри тепло, шоколад медленно тает за щекой, струйкой сладкой слюны стекает в горло… Черт, похоже, не только в горло. – Ой-ей-ей, – тянет Олег, присаживаясь на край матраса. – Уже хороший? Ты глотать-то не забывай. Выглядит жутковато, если честно. Серёжа тянется вытереть рот рукавом, но Олег, шатнувшись навстречу, быстро, колко, мокро облизывает ему губы и подбородок. Отстранившись, чмокает с видом дегустатора. – Горький, да? У меня еще молочный есть, ты его больше любишь, я помню. Завтра с чаем съедим. Он переводит все в шутку. Серёжа не знает, что на такое отвечать, как реагировать. Прямо сейчас ему хорошо, ему тепло, и он устал. Господи, как же он устал. *** Он устал, но не спит. Просто лежит у стены, глядя в потолок. Кажется, таблетки все-таки не те же самые. От них не крутит мышцы, зато размазывает быстрее и качественнее. Серёжа не уверен, способен ли сейчас шевелиться, но проверять лень. Олег присаживается рядом с лампой в одной руке и ножом в другой. Нож явно не кухонный – с черной рифленой рукоятью и шнурком. А повыше шнурка, на голом под закатанным рукавом предплечье вытатуированы – нет, выжжены – большие красные цифры: пятнадцать двадцать шесть. Личный номер? Мимо, там, вроде, первая буква и цифр больше… И кто вообще выжигает личный номер на коже? Двоеточие это… Время? Время… смерти? Олег, проследив его взгляд, шепчет чуть нараспев: – Последний же враг истребится – смерть. Первое послание к Коринфянам. Вот это точно из Библии. Хотя Серёжа вроде бы эти слова читал (слышал? Видел?) где-то еще. Олег все-таки умер. И теперь пришел, чтобы утащить за собой Серёжу. Потому что преданный. Потому что обещал вернуться. Потому что долго оставаться в мире живых ему нельзя, зато в мире мертвых они будут вместе навсегда. Сильные таблетки. Серёже бы испугаться, да эмоции не идут, вообще никакие. Сильные таблетки. Какую лютую фигню он только что себе надумал? Олег деловито режет на нем рубаху. – Н-не надо, – бормочет Серёжа. Почему не надо? Чего он боится? Боится ли вообще? Он не знает. – Надо. Ты принюхался, но воняет твоя роба похлеще, чем носки дракона после суточного перехода. Серёжа несколько секунд старательно представляет себе носки дракона. Большие, огнеупорные, с отдельными пальчиками и дырками для когтей. И очень, очень вонючие. Олег вздыхает, снимая с него обрезки ткани. – Это кличка, Серёж. Перестань думать, а то у тебя такой вид, будто мозги сейчас вскипят. А, так значит, носки Дракона, не дракона. Чертовы таблетки. Серёжа послушно пытается не думать – о том, например, что прямо сейчас с него стаскивают штаны и белье. – Утром за нами приедут, привезут тебе одежду, – примирительно бормочет Олег. – А пока поспишь так, здесь не холодно. И еще, дай-ка я посмотрю на тебя вообще. Нормально они с тобой обращались? Не били? Не били. Он ранился сам – когда с разбегу шарахался об решетку, когда кусал пальцы и предплечья, когда черная крылатая тень подзуживала острыми краями бумажных листов резать руки, чтобы остались шрамы – такие же, как у Птицы. Серёжа ненавидел порезы бумагой даже сильнее уколов. Но до серьезных увечий никогда не доходило, поэтому всех следов на нем – пара заживших царапин, точки от инъекций да траурная темно-красная кайма вокруг ногтей. Серёжа ничего не отвечает, а Олег не ждет ответов. От тех опасливых прикосновений в больничной палате не осталось и следа: он вертит Серёжу, как куклу, ворочает с боку на бок, бесцеремонно трогает везде, прощупывает и прохлопывает с головы до ног. Ну хоть пальцы в задницу не засунул, и на том спасибо, вяло думает Серёжа. Зато в рот засунул. Нет, Олег, зубы мне тоже не выбивали. – Ну, ногти в хлам, губы в хлам, пара синяков, волосы лезут, а в остальном, вроде, цел, – констатирует Олег и широко, по-собачьи, зевает. – Давай-ка спать, вот что. Серёжа ужасно устал, так хочется уснуть и отоспаться за весь год, но он просто лежит и смотрит в темноту. Олег, не раздевшись, сбросив только верхнюю рубашку, жмется сбоку. От него, кстати, тоже пованивает – все те же пот, кровь, химическая гарь и раскаленный пустынный песок, но Серёжа, пожалуй, привык. Главное, от него не несет ни гнилью, ни разложением. А пОтом – пусть, это значит, что он живой: мертвые не потеют. С этими мыслями Серёжа падает в сон, как в глубокую черную воду. *** Он просыпается и лежит с закрытыми глазами, пытаясь сообразить, почему ощущение как в детстве от первого дня новогодних каникул. Соображается туго: голову словно ватой набили, теплой и розовой. Но сквозь приятную обволакивающую зыбь упорно покалывает что-то неудобное, физическое, назойливое, точно писк комара. Серёжа пытается перевернуться и понимает, что не может. В замешательстве распахивает глаза. Тусклый серенький свет. Потолок низкий и незнакомый, голые стены не того цвета и текстуры, он с усилием поворачивает голову в сторону зеркала за решеткой, но видит… Олега. Не в зеркале – буквально в нескольких сантиметрах от себя. Жесткое лицо расслаблено сном, но светлые глаза широко распахнуты. Первый порыв – заорать и отпрянуть. Второй… Но до тела и мозга не доходит даже первый. – Утречка, – шепчет Олег. – Помнишь, что вчера было? Воспоминания становятся на место как-то разом, будто флешку в мозг зарядили. Олег. Вертолет. Домик в поле. Паек. Таблетки. – Еще и пяти нет, ты чего вскочил? Интересный выбор слова, учитывая, что Серёжа и голову поднять не в силах, разве что перекатить по матрасу туда-сюда. Он вздрагивает, когда ладонь Олега под одеялом быстро ложится ему на пах. – В туалет надо? Серёжа внезапно думает половинками мыслей: первая – «Убери руку!», вторая – «А, так вот что мне мешает». Олег убирает руку сразу же, но Серёже все равно не по себе: настолько плохо считывать базовые потребности тела странно и жутковато. – Лекарство действует, – Олег скатывается с матраса, стаскивая за собой одеяло. – Сейчас попьешь водички, поспишь, позавтракаешь и как раз к отъезду будешь огурцом. Серёжа уж и подзабыл, каково это – «быть огурцом», в последний раз он хорошо себя чувствовал… давно. Олег возвращается с упаковкой салфеток и двумя бутылками, одна с водой, вторая пустая. – Встать можешь? – спрашивает он с таким скептическим видом, словно знает, что нет, не может. Знает же, зачем тогда спрашивать? Олег откладывает воду и салфетки в сторону, опускается на колени и тянет его на себя. – Давай-ка на бочок к краю и постараемся ничего не пролить на матрас: нам на нем еще куковать часов пять-шесть. Это пипец как унизительно. Даже в больнице Серёжу выводили в туалет нормально. А если к нему и подступался санитар с «уткой», когда он был в полном невменозе, то в памяти ничего не сохранилось. Это должно быть пипец как унизительно, но таблетки действуют, и Серёже просто… неловко. Выдавить из себя что-то получается не сразу, но Олег с нажимом гладит его по животу, и в конце концов организм подчиняется. Успешно справившись с необходимыми маневрами, Олег выливает содержимое бутылки на улицу, обтирает Серёжу неприятно холодными салфетками и… молча сидит рядом, продолжая легонько, будто рассеянно, скользить шершавыми пальцами вокруг пупка. Серёжа ничего не понимает. Он хочет попросить убрать руку, попросить обратно одеяло – не от холода, но ради приличия – однако тело, избавившись от дискомфорта, начинает наливаться той же тяжелой, уютной слабостью, с которой он проснулся, а голову снова заволакивает теплый розовый туман. Олег вздыхает совсем как большой печальный пес, хоть он и волк. – Последние годы я работал в… организации под названием «Отряд Мертвецов», – тихо начинает он. – Поэтому пришлось инсценировать свою смерть. Вот так я и умер, – Олег показывает в воздухе кавычки свободной рукой. – Но я живой, Серёж. Правда, иногда сам об этом забываю. Знаешь, какой у меня позывной? – он делает паузу, хотя ответа явно не ждет. – Нет, не Волк. Призрак. Ну, типа потому, что неуловимый и неубиваемый. А мне кажется, что я – призрак, который с маленькой буквы. Потому что вернуть вернули, а воскресить забыли. Олег все-таки умер. И теперь пришел, чтобы утащить за собой Серёжу. Потому что преданный. Потому что обещал вернуться. Потому что долго оставаться в мире живых ему нельзя, зато в мире мертвых они будут вместе навсегда. Эти мысли – бред, но бредом не ощущаются. Все так и есть. Возможно, не в прямом смысле, но все так и есть. – Но я живой, – повторяет Олег, будто пытается убедить себя самого. – Я чувствую себя живым. Но… в определенных… обстоятельствах. Когда бью я или бьют меня. Когда пули летят мимо. Когда взрываются мои бомбы. Когда умирают другие и не возвращаются. Когда… – он осекается и резко наклоняется к Сережиному животу. Головку члена обволакивает теплым и мягким, мокрым и скользким. Серёжа пытается дернуть ногами, но Олег наваливается сверху и лижет его член, как леденец, неглубоко забирает в рот, неумело пробует сосать. – Прости, – хрипло говорит он, отстранившись. – Никогда этого не делал. Тебе приятно? Может, Серёже и было бы приятно, не будь он на таблетках и в глубоком шоке. Он скашивает глаза вниз, наблюдает за двигающейся обросшей головой, но не может выдавить ни слова. В паху тоже все спокойно: Серёжа уже давно не ощущает ни капли возбуждения. Где-то он читал, что в тюрьме секса нет. В одиночке психиатрической больницы и подавно. – Когда делаешь кому-то хорошо, тоже ощущаешь себя живым, – замечает Олег. – С трупаком-то приятно не бывает. Хотя… – он кривится, словно вспомнив что-то гадкое, и мотает головой так, что взметывается отросшая челка. – Больные люди. Проехали. Время тянется засахаренным сиропом. Серёжа плавает где-то под самой поверхностью реальности, а там, наверху, Олег все пытается чего-то добиться от его члена. Он больше облизывает, чем сосет, и в конце концов становится даже больновато, будто саднит кожа, хотя его языку до кошачьей «терки» далеко. Олег снова вздыхает и кладет подбородок ему на живот, покалывая и щекоча бородой. – Устал. Что ж ты такая… спящая красавица. Судя по интонации, это не вопрос и не упрек. Серёжа молчит. Олег поднимается, достает что-то из сумки, перекатывает его к стене лицом и укладывается рядом, грудью к спине. Серёжа думает, что уже все, что теперь можно соскользнуть обратно в блаженный лекарственный сон, а проснуться с ясной головой и свободой движений и получить воду, а еще лучше чай с обещанным молочным шоколадом, но… Мазнув холодным по копчику, между ягодиц настойчиво ввинчиваются скользкие пальцы. И казалось бы, прилив адреналина должен вымыть теплое оцепенение, позволить брыкнуть или ударить локтем, однако получается ровно наоборот: Серёжа будто проваливается чуточку глубже. Он ощущает легкое жжение и как податливо расступаются расслабленные мышцы, но не может шевельнуть ни рукой, ни ногой. – Не н-надо, – бормочет он. – Олег… Пальцы замирают. – Что такое? Больно? – Ммм, – отрицательно выдыхает Серёжа. – Тогда почему не надо? И правда, почему? Серёжа думает хоть над какой-то весомой причиной (или ему просто кажется, что он думает?) и не может найтись ни с одной. Наверное, ему в самом деле кажется, что он думает, потому что обычно, когда он думает, хоть что-то да придумывается. Пока в мыслях муравьями в разоренной куче копошатся слова с корнем «дум», пальцы возвращаются, распирают все сильнее, а потом короткая пауза – и вот Олег подхватывает его под колено, задирает ногу и вталкивается, вталкивается, вталкивается, бесконечно долго вталкивается внутрь, пока не прижимается пахом. Слова с «дум» выметает из головы, в мыслях становится пусто и ясно, однако проходит мгновение – и пустоту застилает туман. Уже не розовый и теплый, а душный, алый, горячий. Олег двигается мелко и жестко, хрипло дышит в затылок, сжимает пальцы одной руки – на бедре, другой – на шее. Опасно. Опасно. Хватка на шее слабеет прежде, чем Серёжа успевает издать перепуганный звук. Жарко внутри и снаружи, жарко вверху и внизу. Несмотря на обилие ощущений, он уплывает, и только укусы в шею и плечи, некоторые из которых чуть больнее прочих, пока держат в действительности. Видимо, ненадолго. Что это были за таблетки? Надо выпытать название, чтобы больше никогда их не принимать. Олег замирает, вздрагивает, стонет ему в волосы и медленно обмякает. – Сереж? – зовет он спустя минуту или пару веков. – …живой? Там что-то еще было, что-то еще, до «живой», но в ушах шумит, убаюкивающе, как в морской ракушке, и Серёжа бормочет, толком не расслышав: – Ага. Он успевает почувствовать, как Олег улыбается ему в шею, и соскальзывает в темноту. Запоздало понимает, что то слово, которое до «живой», было «я», а не «ты», и отключается уже по-настоящему. *** Утром – нормальным поздним утром – Олег по-прежнему здесь и совершенно точно жив. Он сосредоточен, деловит и немногословен. Серёжа чувствует себя относительно выспавшимся и впервые за недели и месяцы более или менее бодрым. Если бы не отметины на плечах, если бы не саднящий зад и небольшие синяки на бедре, он решил бы, что раннее утро привиделось ему под таблетками. Он не знает, что по этому поводу думать, поэтому не думает ничего. Может, подумает как-нибудь потом. А пока сидит голышом на матрасе, закутавшись в шерстяное одеяло, пьет горячий чай, жует шоколад – молочный, который ему нравится больше горького, – и рассеянно прислушивается, не донесется ли из-за стен вагончика шум мотора.

КОНЕЦ