Полынь цветёт в августе

Дверь тихонько скрипнула, когда Сатору, заученным движением провернув ключ в замке, вошёл в коридор.  Щёлкнуть замком, повесить пальто на крючок, отставить на тумбочку сумку с рабочим ноутбуком, разуться — взрослая жизнь, как ни крути, полна рутины и механических действий, существование без которых становится просто невозможным.  И, всё же, даже среди вороха рабочих задач, дополнительных художественных курсов — несмотря на уже скопившийся в закромах портфолио приличный опыт работы в анимационной компании, Сатору не стоял на месте, постоянно совершенствуя свои навыки, — и бытовых забот, у Годжо, определенно, было то, ради чего стоило возвращаться домой.  Уставшим и воодушевлённым, трезвым и пьяным, сонным и полным энтузиазма, раздосадованным и счастливым, готовым свернуть горы и думающим лишь о том, как бы свернуться клубочком в его объятиях.  Любым.  Весь мир оставался за стеной, за закрытой на все замки дверью, за завесой, скрывающий уют их дома от шума улиц большого города.  Сугуру не любит большие города — пыль и суета, пробки, бесконечно бегущие куда-то безликие прохожие, никогда не гаснущий свет высоток и уличных фонарей.  Из дорогого сердцу — пекарня на первом этаже их многоэтажки, где подают настоящий травяной чай, напоминающий Гето об отчем доме среди поля, поросшего душистыми цветениями.  Но Сугуру любит Сатору — в этом у последнего нет никаких сомнений.  Годжо на несколько мгновений замирает в коридоре, пытаясь поймать доносящиеся из глубины квартиры звуки.  Из портативной колонки, установленной на их кухне и обладающей искусственным интеллектом по имени Хисо, ставшей уже им двоим практически как домашний любимец или даже соседка по дому, доносится расслабляющая музыка — Сугуру, словно ему давно за пятьдесят, находит успокоение в медитативных подборках во время приготовления ужина.  Сатору слышит, как лезвие ножа мерно стучит по деревянной доске, как несколько раз включается и выключается кран с водой, открывается и закрывается дверца холодильника.  Иногда брюнет что-то бормочет себе под нос — Годжо не может разобрать, но улыбается тому, какой же все-таки он, Сугуру, неисправимый ворчун.  Сатору прикрывает глаза, впитывая в себя звуки дома, ставшего для него роднее, чем апартаменты в Химэдзи, в которых он провёл большую часть своей жизни, аромат готовящегося ужина, теплоту и уют, коими пронизан каждый уголок их квартиры.  Даже когда волосы Сугуру забивают слив в ванной, разбросанные вещи Сатору оказываются в отместку за бардак запрятаны Гето по самым неожиданным местам и когда Сугуру, несмотря на недовольство блондина, упрямо ждущего его в гостиной, возвращается с работы за полночь, задержавшись с коллегами на очередные переработки.  Просто потому что Сатору не мог без него заснуть, а уж жить — и подавно.  И так странно, так невозможно уже представить, что всего несколькими годами ранее Годжо из-за собственной глупости и страха мог лишиться такого счастья.  Мягко ступая, Сатору старается дышать медленнее и тише, в надежде, что Сугуру, увлечённый готовкой и загипнотизированный струящейся из колонки музыки, его не заметит.  Расчёт оказывается верен — Сугуру вздрагивает, когда прохладные ладони Годжо, прорвавшиеся под растянутую домашнюю футболку брюнета, обжигают кожу его живота.  Мгновение — и весь Сатору прижимается к нему со спины, крепче стискивая свои объятия и укладывая подбородок на чужое плечо.  — Сатору, — мягко выдыхает Сугуру, расслабляясь в его руках.  «Сколько раз я просил тебя не подкрадываться со спины?».  Ставшая обыденной претензия, произносимая Гето уже как будто бы между прочим, на этот раз осталась невысказанной.  Годжо и сам удивлялся, каким кротким и ласковым может быть Сугуру, который любит.  Тот же самый человек, который сбежал от собственных чувств и самого себя на другой конец планеты.  Тот же самый человек, чья гордость казалась такой непреодолимой преградой к любви, что у Сатору даже не было решимости попытаться.  Тот же самый человек, который непоколебимо стоял за стеной из собственных догм и убеждений, боясь вносить корректировки в чётко выверенный жизненный план, расписанный поминутно и без свободных слотов под совместные просмотры кино в обнимку на диване.  Тот же самый, что сейчас ластится, как кот, ощущая чужое дыхание на коже своей шеи.  — Соскучился, — громко шепчет Сатору и это сразу и вопрос, и ответ.  — И я, — Годжо до сих пор радуется искренности брюнета, как дети радуются первому снегу, украшающему их ресницы — такая простая магия, — за всю эту рабочую неделю.  Темп работы в Японии не оставлял никакого другого варианта, кроме как принять правила игры и пытаться за ним поспеть.  Когда у Сатору горели дедлайны и творческие задачи, Сугуру зашивался в ворохе электронных и самых настоящих бумажных документов — работы у юридических компаний всегда было предостаточно.  Когда рабочие дни выжимали из молодых мужчин все соки, они, успевая разогреть и слопать перед сном что-то из готовой еды, заказанной как раз для случаев, когда готовить не было ни сил, ни времени, отваливались спать, успев обменяться несколькими быстрыми поцелуями.   Но помимо дней, сжираемых их идущими в гору карьерами, были и такие дни, когда можно было забыть почти разрядившийся телефон в коридоре, в кармане пальто, а впереди ещё был целый вечер только для них двоих. — Что у нас сегодня на ужин? — Сатору оставил невесомый поцелуй на бледной скуле.  — В духовке лосось с апельсином, — Сугуру положил ладонь на руку Годжо, лежащую у него на животе, — и, вот, салат.  «Чёрт», — блондин улыбнулся собственным мыслям, — «нам и вправду будто бы пятьдесят».  Но этот быт — со всей его грязной посудой, стиркой, графиком уборки, выносом мусора и ссорами из-за незаправленной постели ощущался как нечто совершенно преодолимое и даже приятное.  Моменты, когда Годжо удавалось полапать гетовскую задницу во время утренней чистки зубов или же когда совместный вечерний душ плавно перетекал в долгий и влажный секс, во время которого они успевали сменить неудобную душевую кабину на удобную постель — а потом в ночи меняли напрочь промокшее постельное бельё, шипя друг на друга и матерясь, стоили всего. Впрочем, вряд ли в их квартире вообще остался не обтраханный ими угол, что уж говорить о банальностях вроде душевой? И ведь, если верить чужому опыту и второсортным статьям в интернете, совместное проживание с годами начинает влиять на либидо, влияя также на количество секса и желание обоих партнеров… — Ты голоден? — Сугуру приподнял резинку своих домашних штанов, как бы невзначай спустив туда руку Годжо.  — Пиздецки, — довольно заурчал Сатору, потираясь о чужую задницу своим пахом.  Не теряя репутации вечно готового на свершения подростка — и пускай к тридцати уже было ближе, чем к восемнадцати, — блондин ощутил, как в ту же секунду, когда его пальцы коснулись влажной головки Сугуру, его собственному члену стало чрезвычайно тесно.  Чёрт.  За такие моменты совместной жизни можно было до конца жизни сортировать носки по цветам в ящике Гето. Годжо увереннее обхватил чужой член, быстро наливающийся кровью и горячим возбуждением, игнорируя зудящие в его черепной коробке мысли о том, сколько времени Сугуру ждал его прихода с грёбаных вечерних курсов.  Нет, они определенно не пойдут завтра ни в какое кино — Сатору не собирался тратить драгоценные выходные столь расточительно.  Они закажут китайскую еду и включат телевизор в спальне — Годжо со всей строгостью проконтролирует, чтобы на Сугуру не оказалось одежды.  Разве что спальная оверсайз футболка самого Сатору — она действует на блондина как афродизиак, когда Сугуру, надевая её, приподнимает ткань снизу, демонстрируя Годжо полное отсутствие белья.  Стоит ли говорить, что после этого любые домашние дела и совместные планы откладываются на потом?  Сугуру напрашивается сам и подставляется тоже сам — а Сатору плавится так, словно каждый их раз — первый, а сам он — сошедший с ума мальчишка, пропахший полевыми цветами и пеплом сожжёных до талого внутренностей, не верящий собственному счастью и глазам не верящий тоже. Годжо плавно проходится вверх-вниз по всей длине вставшего члена Сугуру, ощутив, как тот, выгнув спину, потёрся о него задницей, заставив пульсирующее возбуждение в брюках блондина разогнать заодно и ход его сердца.  Последнее, собственно, и так принадлежало Сугуру, и, в особенности, в моменты, когда Сатору едва ли не трогался рассудком от осознания того, каким счастливым человеком он, в сущности, был.  Удерживая себя от желания припечатать брюнета в кухонный гарнитур, нагибая прямо на испачканную соками нарезанных кубиками овощей доску, и, одним движением спустив с него домашние брюки, войти до упора без всякой подготовки, Годжо всё же зацепился пальцами левой руки за мягкую резинку его штанов, приспуская их ниже вместе с бельём.  Его правая ладонь не прекращала двигаться вверх-вниз, большой палец иногда цеплялся за истекающую предъэякулятом головку, стимулируя, а сам Годжо, облюбовав обнажённое плечо Сугуру, футболка с которого соскользнула, открывая блондину удобную зону, осыпал его не то поцелуями, не то укусами. — Чёрт, — Сугуру, извиваясь в руках Сатору, довольно постанывал, не стесняясь собственного удовольствия — и крыша Годжо держалась на последних болтах и честном слове, когда до его ушей долетало его же имя, звучавшее из уст Гето, кажется, уже несколько десятков тысяч раз, но каждый раз заставляющее что-то внутри трепетать, — Сатору… — Да блять, — Годжо, не выдержав, одним рывком развернул брюнета к себе, тут же впиваясь в его губы своими.  Не успев вдохнуть, Сугуру задохнулся в сумбурном поцелуе, теряясь в ощущениях между приближающимся оргазмом и терпким вкусом дурацкого табака на губах у Сатору.  Но лекция о вреде курения — непобедимая идиотская привычка Годжо — будет позже. Сейчас — последний раз затрястись под сильными руками Годжо, пачкая его пальцы и одежду, но так и не разорвать влажный поцелуй, словно вместо запеченной рыбы Сатору решил поужинать самим Сугуру.  А ему и не жаль.  Он весь, до самой последней волосинки в густой чернющей копне — его.  Но Годжо разрывает поцелуй, ещё на несколько секунд замирая напротив родного лица, считывая пелену удовольствия, полностью затопившую чёрные радужки.  Сугуру знает, что Сатору уже наплевать на ужин, но всё ещё надеется перекусить перед тем, как его, к гадалке не ходи, утащат в спальню на двухдневный марафон, исключающий походы куда-либо дальше, чем до душа и кухни.  И Годжо, конечно, уступит, в конце концов, Сугуру чудовищно вкусно готовит, хоть и вечно орёт, находя разбросанные блондином носки и незаправленную кровать.  А ещё Сатору больше не мучают кошмары.