Узкая ступня Марко

Плоское, высокое и какое-то удивительно теплое небо смотрело на меня, подмигивая огромными яркими звездами. Маленький костер подкидывал свои тонкие искорки, как будто тоже хотел звездами улететь ввысь. Кажется, это будет самое лучшее мое Рождество. * * * Не то чтобы мне никогда не нравились мужчины. Как раз наоборот. Но и мои родные, да и я сам думали, что это все пройдет. Перебесится и вернется в русло и лоно. «Вот накопим на выкуп невесты, и заведешь себе красавицу-жену», — говорил мне двоюродный брат, ощутимо хлопая по плечу. Мы играли с ним вместе в бадминтон у храма, что на берегу моря. Золотое-оранжевое-бордовое солнце таяло за краем вод. И все казалось далеким и ненастоящим — когда еще накопим. Красавица-жена — как на картинке из журнала. Длинные черные вьющиеся у висков волосы. Черные, как горячие угли, глаза. Звенящие браслеты на узких запястьях. Запах вкусного карри из кухни. А пока под босыми пятками остывал прогретый за день асфальт. Легкий вечерний ветерок закидывал в волосы песок с пляжа. И воздух пах магнолией. И шалфеем: наш настоятель очень любил шалфей, все пространство вокруг храма засадил. Тоненько звенел колокольчик, унося в далекие дали все тревоги и печали. И оставались только звуки шлепающих босых ног да упругие удары воланчика о ракетку. Жизнь была прекрасна. А потом я увидел эти следы на песке. И их хозяина. И вдруг бесповоротно понял, что никакой красавицы-жены у меня не будет. Никогда. Был жаркий день. Но не самая макушка, а за полдень, когда утомленное общением с собой солнце уже подумывало над тем, чтобы скрыться за горизонтом. Его лучи были еще ясны, но в них легко угадывались вечерние сумерки. Я ждал кузена, чтобы поиграть в бадминтон, и от нечего делать рассматривал следы на песке. Вот тут лошадь прошла. Это сосед Махмет держал лошадь. Туристов на ней катал. Но поскольку отель на побережье еще только строился, Махмет катал местных. За полцены. Лошадь у него смирная. Взмахнула черной длинной челкой и потрусила тихонько по самой кромке прилива. Вот еще след отпечатался — длинный, весь состоящий из поперечных полосок, похожих на позвонки, и потом зачеркнутый длинной неровной линией. Это варан в воду пошел. Купаться. Ему тоже жарко. А в воде можно еще рыбки на ужин поймать. А тут ребятишки соседские тусили. Вон у них и руки, и ноги — все вместе отпечаталось — это они колесо делали, наверное. А вот здесь — дамочка какая-то на каблуках гулять пошла… Странная. На таких каблучищах в ночном клубе и то неудобно, а она на пляж. Со стороны моря раздался долгий гудок, и я уже почти отвлекся от чтения следов. Это, наверное, причаливал кто-то из рыбаков-соседей. Может, ему помощь нужна. Наша маленькая деревенька по большей части состояла из рыбаков. Их нелегкий труд каждый день мог стать последним. Поэтому лучше сделать то, что просят, сейчас, чем потом помнить всю жизнь, как отказал в помощи человеку за день до его смерти. Опасность роднила всех, так что никто особенно не задумывался, индуист ли ты, мусульманин или христианин. В нашей деревеньке были все. Я почти перевел взгляд на море и тут буквально краем глаза зацепился за этот след. Новый. Тонкий. Легкий и в то же время глубокий — тот, кто его оставил, шагал решительно и уверенно. Боковое зрение же — самое надежное, да? Где-то я слышал об этом. Оно помогает увидеть самое главное, отбрасывая ненужные детали и выявляя суть. Вот я и увидел тогда самое главное. Под кончиками удивительно длинных пальцев — у некоторых людей даже на руках-то такой длины пальцев нет — на песке отпечатались ямочки. Видимо, когда он шёл, то как будто опирался на кончик ступни, словно каждый раз взлетая. Хотел бы я увидеть вживую его походку. Только подумал — и тут же заметил вдалеке летящую длинную худую фигуру в вытянутой немного полинялой майке и с джентльменской шляпой на курчавых волосах. Черт. Лучше мне было сразу к рыбаку-соседу на помощь побежать. Кто вот теперь поможет мне самому? Потому что когда я увидел его — сердце как-то нехорошо сжалось. А потом пустилось галопом. Наш Махмед подъехал бочком к тому парню в полинялой майке. — Прокатишься? А тот шляпу свою поправил да улыбнулся в усы. — Почему бы и нет. И забрался легко, как будто одним движением: раз, и он уже на лошади. Погладил блестящую коричневую шею рукой. Тонкая подвижная ладонь на темном фоне грубоватой спутанной гривы… А потом направил лошадь сразу в море. И наша мирная животинка ожила, заплясала, заиграла. Забежала глубоко в волны; я думал: еще чуть-чуть, и она поплывет. А она лишь постояла в воде, задумчиво отфыркиваясь прямо в волны, а потом выбралась на берег. Тут в нее как будто новых сил вдохнули, и она поскакала по самой кромке прибоя как резвый молодой жеребец. И в галоп, и бочком, только хвост на ветру развевается. — Круто ты, — только и сказал Махмед, — не буду с тебя денег брать… А тот — хозяин следа — только плечами пожал. — Как знаешь. С лошади соскочил и дальше пошел. Легкой такой походкой. В ней отражались и ветер, и горы, и солнце, и море. Его загорелая кожа пела песни о свободе. Чуть вьющиеся, выгоревшие на солнце волосы заплетались в легкие кудряшки и улыбались в ответ всему миру. Потому что весь мир обнимал этого парня и радовался ему. Только я один, похоже, грустил. Потому что понял, что пропал. Потому что нет ничего безнадежнее, чем влюбиться в иностранца. Туриста, приезжего. Один день он здесь, а потом там, а после вообще уедет к себе домой и думать забудет и о теплом море, горячем песке и случайном курортном романе. «Никогда не верь приезжим», — говорил мне кузен. И он, безусловно, был прав. Мы все тут для туристов лишь милые зверушки. Развлечение на час. Но что поделать со своим дурацким сердцем? * * * Я боролся несколько дней, но каждый раз, когда видел на пляже эту худую фигуру с острыми локтями, выцветшими волосами, торчащими из-под круглой шляпы с узкими полями — каждый раз как в глазах темнело. А потом он пропал, этот парень с пляжа. И стало мне еще тоскливее. А когда тебе тоскливо — самое время спросить совета у старого Аслана, что живет в маленькой бухте, на той стороне острова. Я был студентом, стояло лето, моя семья с удовольствием отпустила меня проветриться. Аслан жил в деревянном домике, состоящим из крыши и балкончика. Крыша доходила прямо до земли, а балкончик перед входом в единственную комнату упирался прямо в волны. Во время прилива они лизали перила легкого настила и оставляли соленые брызги на его ярких досках. Моряки твердили Аслану, что домик надо перенести подальше от моря, что во время первого же шторма его смоет ко всем чертям. Но старый Аслан только улыбался своей тихой улыбкой и говорил, что если уж буря зайдет в его бухту — будет самое время помирать. Или отправиться в плавание на своем балконе. Я любил приходить к Аслану. В его бухте всегда было тихо и немноголюдно. В высоких деревьях, поднимающихся за ней, жило одиннадцать белогрудых орлов. Аслан всегда мог сказать про каждого из них, чем именно он сейчас занимается и сколько в стае на данный момент птенцов. Как будто они отчитывались перед ним каждый день. Впрочем, то же самое он мог сказать и про своих двух гигантских ленивых собак и семерых кошек. Чтобы попасть к Аслану, нужно было идти через горы и лес. Узкая тропинка поднималась вверх. Потом очертя голову бросалась вниз. Потом опять надо было взбираться почти на отвесный холм, цепляясь за корни и лианы. А потом, скользя по мокрой, усыпанной прелыми листьями земле, снова спускаться. Но дойдя наконец-то до заветной бухты, можно было скинуть рюкзак на песок и присесть на балкончик. И рассказывать о своих печалях и радостях, негодуя и плача, или же просто молча смотреть, как вьется едкий дым из трубки Аслана. Слушать шелест волн. И чувствовать нагретое дерево под собой. В этот раз Аслан ни о чем меня не спрашивал. Просто похлопал рукой по коврику рядом с собой. Садись, мол. И я уселся. Так тоскливо было на душе, что даже теплое плечо Аслана не могло прогнать холод печали, поселившейся в сердце. Я смотрел на белую пену волн, резвящуюся в нескольких метрах от дома. Во время прилива море здорово уходило вглубь, оставляя широкую полоску мокрого песка. А потом я поднял голову и увидел его. Того самого парня-туриста с нашего пляжа. — Привет, — сказал он мне, подойдя поближе. — Не ожидал встретить тебя здесь. — И я тоже не ожидал, — ничего лучше для ответа у меня не нашлось. — Марко, — просто сказал он и протянул мне теплую плоскую ладонь с удивительно длинными тонкими и крепкими, как ветви дуриана, пальцами. Мы бы поговорили еще, но тут к Аслану приехали рыбаки. Вообще-то на нашем острове строгие нравы. Большая часть населения мусульмане, и им нельзя пить. Но в бухте Аслана, под прикрытием гор, леса и орлов, можно все. «Главное, чтобы в радость», — так говорил Аслан. И поэтому все окрестные рыбаки приезжали к нему отмечать свои радости и печали. Они выставляли бутылки на длинный деревянный стол. И сидели до вечера в обнимку. И пели песни. Так было и сейчас. Солнце еще висело в небе, но уже отражалось в глазах луны. Еще бледной, но становящейся с каждой минутой все более и более уверенной. Волны бились тише о берег, и из дальних далей начинал дуть вечерний бриз. Мирная речь рыбаков текла как ручей, и вдруг какой-то коротко стриженный парень прокричал что-то резкое, гортанное. Я, хоть и родился на острове, но так до конца и не понимал всех арабских наречий и выражений. Судя по наступившей тишине, сказано было что-то нехорошее. Все с тревогой глядели на Аслана. Видимо, это что-то сказано было ему. Время остановилось и зависло. И только глаза собравшихся — как маятник у старых сломанных часов — переходили от Аслана к тому подвыпившему парню. Туда и обратно, туда и обратно. Так что когда рядом с ругавшимся рыбаком внезапно выросла тонкая фигура Марко — никто ничего не понял. Все произошло удивительно быстро. Марко стукнул кулаком прямо под носом у опьяневшего рыбака и просвистел что-то, как мне показалось, похожее на крики орлов. Как объяснили мне потом, Марко произнес довольно длинное забористое ругательство по-арабски. Парень помолчал с минуту, кивнул и уже поднялся, чтобы уйти. Отвернулся от стола, сделал пару шагов вдаль, а потом молниеносно развернулся и бросился на Марко. В воздухе мелькнуло серебро лезвия. В сумерках подробностей не было видно — ночь наступает в наших краях внезапно. Это произошло за секунду. Марко весь как-то изогнулся и вывернулся быстро, как рыба, вырвавшаяся из когтей орла. Нож полетел в море. Ребята схватили того парня и утащили подальше. Позже один из них вернулся к Марко и сказал: — Ты можешь пойти в полицию. У тебя есть свидетели нападения. И кивнул в нашу с Асланом сторону. Марко лишь пожал плечами. — Делать мне больше нечего. Ты только ему скажи, когда протрезвеет, что если он еще раз сюда сунется с такими словами — нож окажется у него в заднице. И задумчиво закурил предложенную Асланом трубку. Тут только я заметил, что тот серебристый нож все-таки вспорол ему плечо. На смуглой коже выступили бордовые капли крови. — Надо бы полечить, — сказал я, а он только отмахнулся: — Глупости. — Так ты говоришь по-арабски, — задумчиво произнес Аслан, вглядываясь в накатывающую из-за края земли ночь. Марко только ухмыльнулся кривовато, а потом, рассмеявшись, сказал: — Не поверишь, я и знаю-то всего пару предложений. Но они каждый раз оказываются к месту. Его тихий, шелестящий смех нехотя таял в наступившей темноте и напоминал мне звук колокольчика у нашего храма в деревне. Потом мы посидели еще в тишине. Наконец, Марко похлопал Аслана по плечу и ушел в сторону своей палатки. А Аслан залез в свое жилище и минут через пять вылез с банкой какой-то вонючей мази. — На вон, — протянул он ее мне. — Сходи полечи его. Нельзя так оставлять. Он приезжий. Думает, море залечит. Здесь не тот климат, слишком жарко. Не залечит. Загниет все, без руки может остаться. Полечи его. И я пошел. В палатке Марко было тихо и темно. Я испугался, что увижу его спящим, беззащитным и окончательно потеряю голову. Не решился войти. Побрел побродить вокруг, набраться решимости. И наткнулся на него, сидящего у воды. Ставшая яркой полная луна ясно освещала пляж и его фигуру. — Боишься? — спросил он меня и взглянул прямо в глаза. В темноте плохо видны были цвета. Но я отлично помнил, что глаза его были не зеленые. И не изумрудные, а такого именно цвета, как когда сквозь молодую листву на тебя смотрит солнце. Теплые, ласковые, бездонные. Я тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение этого цвета; мне чудилось, что я вижу его и в темноте. И ответил: — Не боюсь. Аслан дал мне мазь тебя полечить. — Ну, мажь, — сказал он и подставил плечо. И я стал намазывать теплую вязкую смесь на его тонкую кожу. А он потом сбросил с себя всю одежду и убежал в море. — Хочешь искупаться? — смеясь, спросил он меня уже из воды. Цвета его кожи было не различить. Только серебристые капли на темных плечах и ставших почти черными от воды волосах. И узких губах. Это было как обещание, как посвящение в рыцари. Я скинул с себя выцветшую футболку вместе с мыслями, стянул шорты и бросился в теплые мягкие соленые волны. Они укачивали, убаюкивали, обещая счастье и мир. Так я и запомнил губы Марко — соленые. Соленые от жары и песка, соленые от морских волн, соленые от моих слез. — Ты чего? — спросил, заметив их, Марко. — Боишься? Что я мог ему ответить? Да, мол, я боюсь, что ты скоро уедешь навсегда, растаешь в своей настоящей жизни, оставив меня вместе с Джунглями и мечтами о свободе далеко позади. В прошлом. Навсегда. Поэтому я просто молчал. Молчал и смотрел, как вода разбегалась вокруг наших тел тысячами золотистых светящихся брызг. Фосфоресцирующий планктон. Иногда мне казалось, что это зажигаются волшебные огоньки от красоты Марко. От его легких узких ступней. На удивление мягких и нежных на ощупь. Спал я в эту ночь у него в палатке. На самом деле ничего романтичного: песок попадает вам в нос, в рот и в уши, вообще во все остальные места. И ночью немного холодно, а с утра уже ощутимо припекает солнце. Но зато можно, едва открыв глаза, из духоты тента помчаться голышом прямо в освежающую влагу волн. Я и сам не заметил, как привык к его тихому дыханию в темноте, привык чувствовать его тепло по ночам, вжиматься в его горячее тело своей спиной и засыпать в объятиях. * * * Это было в середине ноября. А уже к концу следующего месяца не осталось ни одного родственника, который не высказал бы мне свое решительное если не презрение, то недоумение уж точно. «Связи с туристами ни к чему хорошему не приводят», — наставительно басил дядя, пожевывая свой длинный, поседевший ус. «Ты только с учебой не сорвись», — тихо уговаривала меня мама. А я и правда чуть тогда не сорвался. Так стало на все наплевать. Хотелось пить всей кожей красоту Марко и не расставаться с ним ни на минуту. Если бы сам Марко не оказался жутким занудой, из университета я бы точно вылетел. Он расталкивал меня безжалостно по утрам, приговаривая: «Учись иди», — и, всучив горячую лепешку, выпроваживал из своей хижины. К тому времени он вернулся в деревню от Аджида и снял маленький домик у самого синего моря. «Паразит, опять ты дома не ночуешь, — негодовал отец. — Как девка-потаскушка за патлатым своим вечно бегаешь». И даже кузен с ним соглашался. И не играл больше со мной ни в бадминтон, ни в карты. Но это было даже не самое страшное. Самое ужасное было то, что у Марко заканчивалась виза. С каждым днем мое сердце сжималось как сухой листок. Сейчас досохнет совсем и распадется как труха на мелкие частицы. Ветер взметнет пыль и унесет его в далекие дали. Туда, куда уедет Марко — на свою далекую холодную родину. Не могло развеять мои горести и печали даже неумолимо наступающее Рождество. Помню, я как-то в детстве еще спросил у бабушки: — Почему мы хоть и относимся к другой религии, все равно встречаем Рождество? — Потому, что это хороший праздник, — ласково улыбаясь, ответила мне она. С самого детства я помнил тихие посиделки всю рождественскую ночь напролет. Мы всегда разжигали костер. — Огонь очищает и помогает стать миру лучше, — говорила бабушка. И мы жарили на костре хлебцы, сосиски и толстую сладкую кукурузу. Вот и в этом году, упрямо надеясь на какое-то невозможное чудо, сквозь всю свою полынную тоску я спросил у бабушки: — Будешь отмечать Рождество? Она только покачала головой, поправила длинную, до поясницы, почти седую косу и, мягко улыбнувшись, сказала: — Конечно. Приходи как всегда к семи. И друга своего можешь приводить. Я испеку особенный торт. Бабушка всегда пекла волшебные торты. Но мог ли самый лучший в мире торт удержать человека, решившего уезжать? Если человек надумал отказаться от чуда — никакой самый замечательный торт его не остановит, так я считал тогда. Черные бабушкины глаза смеялись. Ее высохшая, ставшая такой маленькой рука легко лежала у меня на плече. — Так придешь? — спросила она. — Приду, — ответил я, думая о том, что, наверное, это будет последний наш с Марко вечер. Он ничего не говорил мне о своих планах. Ясно же, что решил уезжать. Я знал, что для европейцев Рождество вообще особенный праздник, и втайне надеялся, что в этот прощальный вечер он не сможет мне отказать. И придет, хотя бы в последний раз. В канун Рождества я шел по пляжу, понурив голову. Глядя только в песок. Какое, к черту, Рождество? Какая вообще жизнь без Марко? Узкий след на песке смоет волна, а вот кто залечит мне сердце? Опавшие, высохшие, как и мои надежда и радость, листья носились ветром по песку. В наших краях говорили, что это танцуют эльфы и феи. И если ступить прямо в серединку этого танца, то можно наступить на ногу кому-нибудь из этих волшебных существ и заставить их исполнить свое желание. Вот только желание загадать я не успел. — Эй, — окликнул меня Марко. — Привет, — и улыбнулся как ни в чем не бывало. — Привет, — прошептал я, не в силах спросить о его планах на завтра. Да и о чем тут спрашивать? «Ты поедешь во Франкфурт или сперва в Дрезден?» «Навестишь бабушку или дедушку?» Вся эта чушь застряла сухой полынной горечью у меня в горле. А он продолжил: — Приходи в субботу в порт. Я работу нашел. А я стоял и не знал, что сказать. Счастье свалилось на меня как гром посреди ясного неба или пыльный мешок посреди тихой улицы. — Так ты остаешься? — А ты сомневался? — спросил он меня, ухмыляясь, и в зеленых, напоенных солнцем глазах его лукаво играли теплые волны. * * * Хрупкая маленькая бабушкина фигурка была одновременно величественной и уязвимой. Она всегда носила туго заплетённую косу и длинные сари мягких голубоватых цветов. Сегодня ее маленький деревянный дом, пропахший сандалом и мускусом, показался мне особенно уютным. Тихо звенел колокольчик, и танцевал во дворе маленький костер. Мы с Марко чинно сидели вокруг него на старых стульях, которые притащили с бабушкиной кухни. — Как же вам удалось получить рабочую визу? — поддерживала с королевским видом светскую беседу бабушка. — Да сам не знаю, — легко улыбался Марко. — Думаю, кто-то из порта записал меня переводчиком. Официально я осуществляю контакты с инвестором. А мешки со льдом и свежей рыбой на моих плечах просто всем мерещатся. — Хорошо у вас получилось, — одобрительно кивала бабушка и в задумчивости жевала печеную кукурузу. А мы с Марко, пользуясь темнотой и бабушкиным негласным одобрением, держались за руки. У него была крепкая, очень теплая и жилистая рука, как будто он весь связан из канатов. Теперь, на своей работе в порту, он станет еще более жилистее. У меня дух захватывало от мыслей, какие тугие мышцы ходят у него на спине. И будут потом еще на руках. И на икрах ног. Они и сейчас у него стальные. И только ступня — узкая, тонкая, нежная. Как его душа. Бабушка устала и ушла домой, мягко погладив меня по голове и как-то по-особенному тепло взглянув на Марко. Тихо-тихо где-то булькала вдалеке ночная птица. — А я ведь тебе не верил сперва, — тихо начал Марко, пристально глядя на огонь. — Понимаешь, ты мне сразу понравился. Глазищи черные, в пол-лица. И горбинка на носу. А еще ты так смотрел на меня, так смотрел. Смотрел, но молчал. Я думал, может, ты проклясть меня хочешь. Или того хуже, посмеяться надо мной. Я и к Аслану поехал — посоветоваться. Я давно Аслана знаю. Меня же по всему свету носит, мы не здесь с ним познакомились. Знаешь, что Аслан мне тогда сказал? Марко смотрел теперь на меня. В упор. Насмешливые, улыбчивые глаза его впервые были серьезны. — Он сказал, что ты мой якорь. «Хватит тебе по свету болтаться бездомным. Есть теперь сердце, где ты нужнее всего». Вот что он мне сказал. Я пошел бродить, ты же знаешь, мне прогулка всегда помогает мысли прояснить. Вернулся, а там ты. И я, представь, тогда испугался. Я привык быть один. Свободен, никому не должен ничего. Никто не ждет, никто не будет рыдать, если что. Я и в спор тот влез — загадал: если ты придешь потом ко мне — все сбудется. Он помолчал. В костре драгоценными алмазами переливались живые огнедышащие угли. Старый стул поскрипывал подо мной. — Так что ты теперь якорь, — сказал наконец Марко и положил руку мне на колено. — Не страшно? Я молча подвинулся к нему, прижался всей спиной сразу, крепко вжался, чтобы ощутить сразу всей спиной, затылком, боками, задницей его упругое тепло, его горячее дыхание. Огненный ветер мой, Марко. Устроив голову поудобнее у него на груди, ощутив под затылком две тонкие, острые — вразлет — ключицы, я посмотрел вверх, на черно-синюю даль у нас над головами. Плоское, высокое и какое-то удивительно теплое небо смотрело на меня, подмигивая огромными яркими звездами. Маленький костер подкидывал свои тонкие искорки, как будто тоже хотел звездами улететь ввысь. Кажется, это будет самое лучшее мое Рождество.