Боги старые и Боги новые

Антон долго всматривался в открывшийся ему вид, пытаясь понять, действительно ли то, что он видел, или его воображение опять не на шутку разыгралось. Нос начало привычно закладывать, и он уже знал, что сейчас опять провалится. Плюх..! На этот раз он был готов. Это даже можно было назвать сознательным погружением, если бы погружения могли быть сознательными. Шастун зажмурился, крепко сжал кулаки, оставляя следы ногтей на ладонях и до крови прикусывая губу. Как только эти метки пропадут, надо будет выбираться обратно. Теперь он часто оставлял себе такие “зарубки на деревьях”, чтобы хоть как-то контролировать время, проведённое в Никогде. – А ты, – даже не глядя на ворона, злым шёпотом начал Человек, – собирался вообще мне сказать о том, что в свободное время позируешь художникам? Мун сидел на дереве и чистил перья, полностью игнорируя Антона.  – Мун! Сейчас же иди сюда, гадкая птица! – он опять попытался запустить в ворона камнем, но тот как всегда просто исчез, не долетев до цели. – Мун! – Антон никак не мог успокоиться. Он с силой сжимал кулаки, только углубляя отметины от ногтей. Ворон вздохнул, устало посмотрел на Человека и спустился к нему. Он устроился на пне и продолжил заниматься собственным оперением. – Мун! – Что? – перебила его птица и посмотрела почти что зло. Если птицы так умеют. Антон сдулся, как проткнутый воздушный шарик. Он совсем растерялся, развёл руками и моргнул. И правда. Что? – Почему ты не сказал? – Да о чём? – ворон смотрел теперь прямо на него. Ровно. Спокойно. Такой взгляд всегда действовал на Человека как холодный душ. – Что тебя ещё кто-то видит? – Человек опустился на землю, вытягивая перед собой длинные ноги. Ворон не спешил с ответом. Он смотрел на Человека, как будто бы просчитывая возможные варианты развития событий. – И что бы это дало? – наконец каркнула птица. Антон, который уже отчаялся услышать ответ и совсем перестал чувствовать вкус крови на губах, вздрогнул. Руки опять начинало колоть. Пустота засасывала все плотнее и незаметнее, как будто растворяла Человека в себе. – Я не знаю… – он обречённо опустил голову. – Я бы стал искать таких же людей? – Так ведь я сказал искать Эхо! – опять, не дослушав Человека, крикнула птица. – Я же сказал тебе искать Эхо! Иначе твоё время выйдет, и ты останешься здесь! – Ворон нервно взмахнул крыльями, подлетел и клюнул парня в плечо. – Шевелись, Человек, ты должен его найти, должен! В крике птицы слышалось отчаяние. Такое пронзительное и острое, что невозможно было не проникнуться им. На какое-то мгновение Антону показалось, что ворон так переживает и не за него даже, а как будто бы оплакивает самого себя. Антон зажмурился. Он остро ощущал, как на спине пробиваются перья. Это было больно и неприятно, как будто упал на разбитое стекло. Кожу саднило и царапало изнутри, но Человек на это совсем не реагировал. Это уже известная стадия. Привычная. Знакомая. О-бы-ден-на-я. Ворон снова больно клюнул его в плечо. – Перестань, – голос почти был лишён эмоций. Антон только слабо дёрнулся в сторону. – Какой в этом смысл? Ты же почему-то остался? Так почему я должен пытаться выбраться отсюда?  – У меня не было ни единого шанса, – наконец-то признался ворон. – Моё Эхо…  Человек почувствовал в груди холодок, когда услышал слова Муна. Он так долго ждал этого разговора, что уже потерял всякую надежду, поэтому теперь жадно ловил каждый взгляд и каждый взмах крыла, пока ворон, нервно перешагивая по пню, пытался подобрать слова, чтобы рассказать свою настоящую историю. – Это было так давно, – ворон делал несколько шагов, останавливался, поднимал иссиня-чёрную голову на Человека, наклонял её то влево, то вправо и опять начинал свой марш по миниатюрному плацу. – Тогда особой разницы не было между Здесь и Там, и мы прекрасно знали, что с нами станет, не услышь мы Эхо и не найди мы его. Никогде, как ты называешь это место, было страшной бабушкиной сказкой, и каждый ребёнок ужасно боялся провалиться в него. Поэтому мы избегали одиночества как могли: жались друг к другу по ночам и в темноте, всеми силами создавали общины, женились, плодились и размножались. Нас было много. Очень много, и каждый из нас верил в своё Эхо, ждал его.  Ворон вздохнул и на секунду прервался. Он опять внимательно посмотрел на Человека, как будто решался и собирался с мыслями. – Я был примерно твоего возраста, когда услышал своё. Для меня это был запах травы, – Человек поднял удивлённый взгляд на птицу. – А ты думал, это обязательно звук? Нет, каждый слышит что-то своё. Для меня это был запах молодой весенней травы. У меня всегда был тонкий нюх, и я по запаху отличал смену времён года… – птица подняла голову вверх, как будто замечтавшись. – Я шёл на запах. Мы все слепо шли на своё Эхо, уверенные в том, что без него жизнь невозможна. Если кто-то из нас задерживался и проваливался как ты, мы с ужасом слушали истории вернувшихся. А они были другими. Нельзя упасть однажды и остаться прежним. Человек кивнул. Он смутно ощущал, что отличался от остальных. Как будто бы что-то в нём было не так. Или не таким. Неправильным. Поломанным. Ворон, заметив его смятение, подлетел ближе. – Но они выбирались. Выбирались и находили. – А ты? Ты проваливался? – почти шёпотом. – Да, дважды. И оба раза эхо так гремело… – Я почти не слышу его здесь, – перебил ворона Человек. – Почти не… – Другие времена. Теперь сердца глухи, – Человек не сдержался и фыркнул. Даже сейчас, на минимальной эмоциональной чувствительности высокий слог Муна показался ему смешным. Ворон почему-то не разозлился, а перелетел к нему на плечо и почти нежно клюнул за ухом. – Ты заканчиваешься… Человек слабо пожал плечами. Ему было всё равно. Эхо, сказки, люди, судьбы… Становилось холодно. Эхо едва шептало и скорее раздражало своей песней, чем звало и манило. – Антон, – ещё один укол за ухом. – Антон! – Он не сразу понял, что зовут его. Но ровно в тот момент, когда сознание признало своё имя, жуткий зуд на спине как будто прекратился и стал утихать. – Не совершай ошибки, Антон! – Не выходи из комнаты, – кисло ухмыльнулся Человек. Он моргнул. Упоминание собственного имени помогло замедлить трансформацию и собраться с мыслями. Антон опять стал ощущать себя собой. – Так почему ты остался? – Голос стал набирать силу. – У вас есть семь смертных грехов. Меня погубила гордыня. А тебя вот-вот поглотит уныние. Птичий вердикт был сух, как диагноз. Человек фыркнул. Он никак не мог согласиться с этим. Уж кто-кто, а он точно не унылое нечто. Он же, он же не… Перед глазами стали мелькать воспоминания. Как будто бы кино про всю его жизнь, но плёнку порезали и склеили неправильно, поэтому кадры из детства перемешались с относительно свежими. Вот Шастун ребёнок. Ему ужасно интересно всё, что происходит вокруг. Он с широко открытыми глазами ловит каждое движение мамы, пока та что-то стряпает на кухне. Ещё один кадр, где он так же увлечённо следит за бабочкой на даче, пока родители собирают клубнику. Ещё кадр, в котором Антон засматривается на девочку в детском саду. А здесь Антон взрослый, и он невидящим взглядом скользит по женщине, которая изо всех сил пытается привлечь его внимание. Но напрасно. Она дотрагивается до его плеча и просит сигарету, а Шастун сбрасывает её руку как кот, которому неприятны прикосновения. Вот он подросток. Сейчас он первый раз поцелуется. В груди так больноглуховязко, и губы как назло пересыхают в миг. Он помнит, как защипало в носу, когда чужие губы накрыли его. Как сразу стало холодно во рту от слюны. Как загудела кровь в ушах. Как покалывало пальцы и чесались ладони. Поцелуй был мокрый и липкий, и они больше смущались и смеялись потом, чем наслаждались моментом. А вот он опять взрослый. И всё, что вызывает в нём трепет теперь, это Солнце и дурацкие фантазии о богах. И ещё что-то… что-то неуловимое. Что-то близкое. Что-то… Антон потянулся рукой, пытаясь поймать это что-то, но сжал только пустоту. Ворон, всё время внимательно наблюдавший за Человеком, одобрительно каркнул. – Ты уже знаешь, где его искать. Эхо, – пояснил он, потому что Человек смотрел растерянно и глупо, всё ещё пытаясь схватить пустоту. – Просто, блядь, раскрой глаза! Мун редко матерился, и каждый раз, когда он это делал, Антон непроизвольно ухмылялся, считая это своей заслугой. Про себя он думал, что Мун какой-то философ благородных кровей, и Антон научил его жить по-простому, по-мещански. – Как будто это так просто, – хитрая ухмылка на лице Человека вмиг погасла, и он оборвал свою мысль на середине. Ушам вдруг стало невероятно больно. Казалось, что всё пространство сжалось и гремело, и этот ужасный шум только усиливался. Он испуганно смотрел на ворона и пытался перекричать этот жуткий гул: – ЧТОЭТОБЛЯДЬТАКОЕ?! Крик растворился в Пустоте, а Антона выбросило обратно в арт-пространство в весенний Петербург. Он почти свалился с лестницы, но за руку его держал… Арсений. И Эхо больше не было слабым шёпотом. Оно было криком.