Боги старые и Боги новые

      Когда третий десяток подходит к концу, всё твоё окружение делится на две категории: те, кто уже обзавёлся семьёй и пропагандирует радость родительства, и те, кто объявили себя закоренелыми волками-одиночками. Попов обзавёлся собакой. История простая как и всё на этом свете: в квартире – пусто, в душе – одиноко, люди – мрази. Ну нет, не мрази, конечно, образ любимого комиксного героя так порочить не стоит, но Попов и правда не горел желанием связываться с кем-то надолго. На серьёзно. Насовсем. Поэтому завёл собаку. Погода была ещё отвратительная. Какой чёрт заставил его поехать в этот приют волонтёрить в самый разгар осенней распутицы – до сих пор загадка, но через часов пять бесконечного мытья одной только клетки и прогулки в перерыве с парой дворняжек, Арсений увидел его – щенка породы аусси. Как породистая голубоглазая бестия оказалась в приюте, известно тому же чёрту. Видимо, судьба. Отдавали подростка нехотя. Не жалко, нет. Хотя жалко. Щенков, пускай и подросших, всегда забирали легче взрослых дворняг, но то ли Юпитер зашёл за Венеру, то ли Солнце было в нужном Доме, но собаку ему отдали. Пришлось соврать, что женат. Так бы не отдали. И денег дать. Странная в этом приюте благотворительница. Не понравилась она Попову.       Домой ехать было страшно. Машина и без того умирала в Гатчинской грязи, то и дело подпрыгивая на подводных (подгрязных) колдоёбинах, а с перепуганным щенком, забившимся под пассажирской сидение, Арсений вообще рисковал обзавестись косоглазием – один глаз на дорогу, второй – на собаку. Но как-то доехали. И без того неуклюжий подросток как пьяный шлёпал своими лапами по двору и вёл мордой, пока мужчина пытался сразу вместе с ним закупиться всем необходимым в магазине. Плохая идея. Непродуманная. Но справились. Дошли до дома живые. Мыться пёс пошёл абсолютно спокойно и даже не брыкался, только скулил тихонько и смотрел на Попова тревожно-тревожно своими небесными глазюками. Тогда-то Арсений и понял – влюбился, до беспамятства, до дрожи в коленках и слёз умиления влюбился в это чудовище с большой дороги.       Так и зажили. Щенок быстро рос и набирал в весе, беспрекословно слушался хозяина, квартиру не громил, краски не ел, а со временем Арсений даже научил его подавать ему эти самые краски и приносить тапки. Или это собака научила – не понятно. Попову иногда казалось, что Марс что-то себе там думает и вообще гораздо умнее, чем кажется. Кличка у пса, кстати, приютская. У них там почти у всех какие-то мифологические имена. Тоже блажь благотворительницы.       Одна проблема с собакой всё же была. Он на дух не переносил других людей. И чем старше становился, тем откровеннее демонстрировал это пренебрежение: от гостей скрывался в другой комнате или на балконе и мучил там свои пищащие игрушки, чем очень давил на мозг и лишал всякой возможности спокойно провести время; а на улице мог даже зарычать. В чатике их ЖК стал даже знаменитостью. Правда, там он из австралийской овчарки чуть не в волкодава превратился, а Арсения все звали Андреем, но всё к лучшему. Так и не узнанный гроза всея коммуна Попов стал гулять с собакой в часы, когда во дворе меньше всего людей, и выбирал места, куда никто не ходит.       И тут вдруг Антон. Молодой пацан из соседнего подъезда, при виде которого Марс превращается в сладкую булочку, бежит играть и целоваться, хвостом виляет – ну просто образцовый подлиза. Если бы не искреннее сожаление, что пёс перепачкал парня, скрыть своё удивление бы не получилось. А так впечатление оказалось смазанным, и все последующие приставания пса воспринимались уже не так остро. Но ярко.       Сны стали приходить примерно тогда же.       У мамы Арсения была любимая книжка, и всю жизнь она сотрясалась, что он упадёт в эту пропасть за ржаным полем и никто его не спасёт. С чего вдруг Попову гулять по ржаному полю, он не знал, но матушку успокаивал и обещал беречься.       И вот это треклятое ржаное поле во снах.       Пахло солнцем, сухой травой. Небо пронзительно яркое, а колосья такие высокие — потеряешься. Он шёл, запрокинув голову и закрыв глаза, руками касаясь растений, и дышал глубоко, полной грудью. И улыбался. Никакой пропасти там и в помине не было, никуда Попов сваливаться не собирался, а наутро после таких снов чувствовал себя всегда легко и бодро. Сон хотелось зафиксировать, поймать в моменте, и к концу осени Арсений устроил выставку “Ловец во лжи”. Название не нравилось организатором, в нём сложно было прочитать тему картин, но Арсений настоял. – Заголовок – надтекстовый элемент композиции, он не обязан раскрывать тему или идею, – с умным видом и снисходительной ухмылкой отвечал он всем любопытным. Огромного ворона, который парил над этим бескрайним золотым полем, как будто бы никто не замечал. Как и призраки людей, которые в этом поле пытались скрыться от всевидящего ока.       Экспозиция заканчивалась диптихом, на левой стороне которого Попов попытался изобразить поле таким, как оно было в первом сне. Он даже подмешивал в краски ароматизаторы и писал жирными мазками акрила, стараясь сделать картину максимально объёмной и плотной. А на второй стороне было поле из совсем недавних снов – пустое, голое, серое. Там даже птицы не было.       Тональность снов менялась постепенно. Попов даже не сразу заметил, когда и что пошло по одному известному месту, но однажды он и правда чуть не сорвался с пропасти в конце ржаного поля. Вот уж удивительно человеческое подсознание и сила внушения. Пропасть однако ж не была такой уж бездонной и мрачной, и при большом желании (хорошей фантазии) можно было разглядеть на дне, в самой расщелине, старое сухое дерево. К нему-то и летал ворон, догадался тогда Арсений. То, что собственные сны он воспринимал как самостоятельное художественное произведение, почему-то никак не напрягало и не удивляло. Он был лишь свидетелем событий, временным гостем, которого по какой-то причине допустили до этой тайны. А тайна была. Попов это чувствовал. Сам факт отсутствия какого-либо действия и бескрайности этого поля почему-то внушал Арсению чувство собственной незначительности, крошечности своего бытия в масштабах Вселенной. Скажи он кому такое вслух, рассмеялись бы, потому что, честное слово, Арсений Попов был прост как рубль и никогда не вдавался в философские рассуждения на людях. Он писал картины. Абстрактные пейзажи и городские зарисовки. Довольно неплохие, вполне покупаемые. Каждый находил в его натурах что-то для себя, а сам Попов был не настолько гордым, чтобы считать себя непонятым творцом. Потому и жил, наверное, просто, без претензий.       Край поля стал интересовать больше самого поля. Иногда пройти всю рожь не получалось, просыпался раньше. Иногда во сне он оказывался с Марсом, и тот носился как ненормальный, поэтому важнее было следить за собакой, чем искать обрыв. А когда получалось, Попов осторожно садился на самый край и смотрел вниз. Там что-то происходило. Была какая-то динамика, была жизнь. Вспышками, образами. Однажды там появился Человек. И Арсений мог бы поклясться, что слышал, как Ворон разговаривает с этим Человеком. Хотя кому и зачем клясться, это же сны, а во снах может происходить всё что угодно. Самих разговоров он, однако, не слышал – далековато. Только обрывки, какое-то неясное эхо, почти что шёпот.       Со временем всё это гуляние по полю перестало приносить удовольствие совсем. А потом начались кошмары. В таких снах поле опять высыхало, становилось таким же, как на последней картине, а Человек там, в Пропасти, превращался во что-то страшное. Арсений чувствовал, как ему больно, и сам боялся. В такие дни (ночи?) он по бреющему полёту птицы понимал, что надо быстро бежать к обрыву и кричать, кричать изо всех сил, чтобы предупредить Человека, вытащить, спасти. И каждый раз это заканчивалось пробуждением. Утром ещё держался горький осадок, некое разочарование, но в делах и заботах оно рассеивалось, как туман над рекой, и забывалось.       Идея создать выставку, посвящённую этим снам, давно бродила в творческой головушке. Попов накидывал этюды, думал над сюжетом и названием, но если ржаное поле писалось легко, играючи, даже последнее полотно, то с враньей поляной что-то не получалось, всё время что-то отвлекало и мешало. Попов знал, что нужно просто ждать. Обстоятельства сами сложатся самым благоприятным образом, чтобы он смог реализовать задуманное, и не надо подгонять время. Всё придёт когда придёт.       Он жил своей тихой жизнью, гулял с собакой, общался, встречался, работал. А ждал он только Антона. Ну как ждал. Выходя на прогулку с собакой, Попов всегда оглядывал внимательно двор, но ведь с Марсом иначе никак, его надо держать подальше от людей. А раз ищешь людей и маршруты обхода, то невольно будешь искать того, кого и обходить не нужно. Как будто бы и не ищешь. Как будто бы и не ждёшь. И всё равно каждый раз замираешь, спотыкаешься, у-лы-ба-ешь-ся, видя знакомую длинную фигуру. Попов рассказывал Антону про книги, которые читает, и фильмы, которые смотрит, и парень всякий раз смотрел с восторгом, как будто бы узнавал что-то новое и интересное. Но на словах был сдержан и осторожен. Улыбался одними глазами, вечно занимая себе руки то сигаретами, то кофе, то всем сразу. И эта музыка, которую Антон слушал, всё время жужжала фоном во время всех их встреч из больших наушников, спущенных во время разговора на шею. Щемило. Внутри щемило и тянуло всякий раз, и глухо выло, когда Попов замечал Антона, но тот проходил мимо.       Марс словно чувствовал состояние хозяина и дома чаще стал лежать рядом с ним, хотя до этого вполне спокойно занимался своими делами, не привлекая к себе особого внимания. На улице пёс тоже как будто бы успокоился и почти не рычал на людей. Только по привычке тянул поводок или замирал в стойке, но это в совокупности доставляло гораздо меньше проблем и лишало необходимости извиняться. Он часто стал сам проситься на улицу и тянул в какие-то ему одному известные направления, и Арсений, честное слово, не возражал, потому что с завидной регулярностью Марс выводил его на соседа. Встречи из одиного раза в месяц превратились в почти что каждый день, и если даже это было простое “привет-пока”, Попов был благодарен. Он никому никогда и уж тем более самому себе не признался бы, как ему нужно это привет-пока в сигаретном шлейфе.       Если бы Попов хоть сколько-нибудь вообще уделял внимание самоанализу, он бы заметил, что периодичность снов напрямую связана с этими встречами. Чем чаще он встречал соседа, тем реже ему снились сны про Пропасть. А то и вообще не снились. Но Арсений, честное слово, в душе поэтом не был.       Сны стали тяжелыми. Та осень вообще выдалась тяжелой – многие болели, болели тяжело. Попов тоже свалился с гриппом и потом долго не мог понять, как вообще находил силы на прогулку утром и вечером, когда его било и размазывало от температуры, а на улице задувал ветер. Во снах тоже дул ветер. Порывами бил в спину и буквально гнал его к обрыву, а там почему-то затихал. Зря беспокоилась мать, не упасть Арсению в пропасть. Ему над ней сидеть и смотреть.       Там внизу что-то происходило. Человек ругался. Это было понятно по обрывкам слов и активной жестикуляции. Он всегда сначала шумел, а потом вдруг резко затихал, замирал, и уже тогда птица начинала порхать вокруг него и клевать в плечи и макушку. Это всё было ужасно интересно и в какой-то степени даже забавно, если бы не ощущение тревоги и тоски, которое комом подкатывало к горлу и сжимало грудь всякий раз, когда Человек вот так вот затухал. Попов кричал ему, громко кричал, срывая горло, и потом утром ещё удивлялся, как же он не хрипит-то после таких криков, но Человек его не слышал. Как будто бы поляна с деревом под звуконепроницаемым куполом. Собственное бессилие раздражало, и это раздражение теперь было не только во сне. Арсений и в жизни стал нервным, рассеянным, непривычно задумчивым. Друзья стали обзывать юношей бледным, но Попов не обращал внимания, только чаще стал стрелять сигареты.       А однажды он не успел. Как такое возможно, если всё было по избитому сценарию, он не понял, но когда ветер всё же догнал его до обрыва, там внизу ничего не было. Ни поляны, ни дерева, ни птицы. Попов долго вглядывался в темноту, смотрел по сторонам, звал и уже отчаялся, как вдруг из пропасти прямо на него, почти задевая крыльями и издавая пронзительный крик, вылетел огромный ворон. Арсений проснулся тут же и, не глядя на время, позвонил менеджеру, требуя во что бы то ни стало к весне снять ему для выставки тот недавно отреставрированный двор-колодец. Картин нет. Но будут.       Вот так Попов в гриппе и нашёл ключевой элемент. Сны перестали сниться вообще, и за зиму Арсений написал все полотна, а к концу невероятно тёплого марта собрал композицию и открыл выставку, куда и позвал Антона, набравшись не то какой-то смелости, не то захлебнувшись в отчаяньи.