Боги старые и Боги новые

      Ворон буквально подскочил на пне. Весь его вид выражал изумление, и Антон в который раз удивился, какая выразительная у этой твари морда. А потом удивился, что может чему-то вообще удивляться. Арсений по-прежнему держал его за руку, чернота по которой расползалась всё дальше. – Так уже было, – две головы – птицы и человека – повернулись на его голос, но ворон опомнился первым. – Всё уже когда-то было. Здравствуй, Вторник, – теперь уже очередь Арсения удивляться. – Я родился во вторник… – никому и всем сразу. – Почему ты никогда не называл меня средой? – Потому что Среда – я, Человек! – Антон вздрогнул. Мун сейчас был страшен как сам чёрт. И это было впервые. Как и вообще что-то личное от ворона кроме того рассказа про Эхо. Антон даже засомневался, а не сам ли он придумал это имя ворону, но всё это было вечности жизней назад, так что уже не важно. – Отпусти, пожалуйста, – Арсений так и держал его за руку, а та продолжала чернеть, и темнота эта уже почти скрылась под манжетой толстовки. Мужчина непонимающе посмотрел на Антона, тот дёрнул рукой, и вместе с разочарованным вздохом Попова рука оказалась на свободе.       Впервые, находясь здесь, Антон чувствовал себя лишним. До этого место хоть и было неуютным, но каким-то своим, понятнонепонятным, а теперь оказалось, что ворон знает его Эхо лучше него самого. Хотя почему теперь и оказалось. Ворон всегда давал намёки и подсказки, это Антон безбожно тупил и как слепой котёнок тыкался в очевидное. – Мне кто-нибудь объяснит, как я стал персонажем на собственной картине? – в голосе мужчины слышалось начало настоящей истерики. Ещё бы. Антон только хмыкнул. Он-то, когда осознал всю реальность этой нереальности, и правда бился в истерике. – Ты стал художником? – честное слово, Шаст слышал неподдельное удивление в голосе птицы. Подул ветер, и Антон вздрогнул. Ветер? – Я им всегда был? – Арсений и сам не понял, почему получился вопрос вместо утверждения. С другой стороны, сейчас вообще были одни только вопросы. – Ты знаешь, у “всегда” очень много сторон, – Мун продолжил маршировать по пню. Арсений не сдержался и закатил глаза. А Антон просто сел на землю в позе врубелевского демона. Он опять начал разглядывать свои руки. Здесь они уже не казались чем-то странным, но парень всё равно не мог понять, с чего вдруг обзавёлся ритуальными рисунками африканских племён. Или не африканских. – Мун, – как-то совсем небрежно позвал он, – а чё это за фигня с руками? Раньше так не было. И зуда нет.       Кожа и правда не чесалась, хотя к этому моменту уже давно было бы пора. Ощущения, что он сдувается как воздушный шарик, тоже не было. Время и пространство в этой Пустоте как будто наконец-то ожили. Или просто появились. Странно. За столько вечностей здесь Антон отвык ощущать себя живым. Здесь всегда всё было никакое и не вызывало эмоций, а сейчас парень с раздражением привстал, оттолкнул мелкие камешки, врезавшиеся в зад, и уселся поудобнее. Поудобнее! В Никогде! – Защита, – теперь настал черёд удивляться Антону с вороном. Они оба уставились на Арсения, ожидая какого-то пояснения, но тот расхаживал взад-вперёд по поляне и распинывал листья и камни, которые не просто отлетали и исчезали, а действительно подчинялись законам физики. – Ты тоже это видишь? – шёпотом, боясь спугнуть своё видение, спросил Шаст у птицы. – Так же ясно, как тебя, мой друг, – ответ был таким же тихим, и две головы продолжили следить за перемещением художника по поляне. – Почему ты назвал его Вторником? – снова шёпотом спросил парень.       Ворон перелетел к нему на плечо: – Марс – Март – второй. – Это имя его собаки, и он родился в марте, – если бы птицы могли вздыхать, Антон бы поверил, что услышал раздражённый вздох. С другой стороны, вороны же известные пародисты. Мысленно парень записал себя в молодые орнитологи.       Птица легко клюнула его в ухо, возвращая к себе внимание, а потом кивнула в сторону Попова. Тот наконец-то успокоился и теперь сидел напротив на пне и явно ждал каких-то объяснений. – Ну это вроде как… – Я знаю, что это, – раздражённо перебил художник. – Как отсюда выбраться? Не по скале же лезть. Что? Что вы так уставились? – По какой скале? – почти хором. – Вы на глубине расщелины, значит наверх можно подняться по скале, там, – пальцем вверх, – ржаное поле. – Удивляться сил не было, хотя реакция Антона на его слова всё же интриговала. Получается, парень понятия не имел, что вокруг есть что-то ещё?       Ветер неприятно дул в спину, заставляя Антона подняться. Шастун обернулся вокруг, стараясь и правда увидеть какую-то скалу, но Пустота по-прежнему была пустотой. В висках начинало ломить от переизбытка впечатлений за день, и парень схватился за голову. Сейчас он бы многое отдал, чтобы Никогде было как раньше, без лишних эмоциональных потрясений. Хватит. Для одной жалкой человеческой жизни это слишком много. Арсений попытался подойти и успокоить его, но Мун отогнал художника. – Что? Почему нет-то? – Антон тем временем начал скулить и оседать на землю, одной рукой зажимая висок, а второй упираясь в траву. – Ему же больно! – Но ворон продолжил махать крыльями, выставив вперёд когтистые лапы. Парня скрутило совсем. В ушах стучало и гремело, и это был совсем не грохот Эха, от которого внутри всё восторженно трепетало, это был глухой набат колокола, от каждого удара которого голова как будто бы раскалывалась на части. Попов, плюнув на всё, грубо оттолкнул птицу и рывком упал к парню, обнимая и прижимая к себе. – Тох, Тоха, – каким-то шестым чувством Арсений понял, что говорить надо тихо, одними губами. Он обнял парня, закрывая его собой от Пустоты, и что-то шептал ему на ухо. А потом опять заложило нос, и мужчина зажмурился, готовый чихнуть… – … но я не позволю тебе утонуть, я рядом, я словно спасательный круг, – услышал Арсений в наушниках и открыл глаза.

Солнце. Питерский двор. И из птиц только чайки и голуби.