Боги старые и Боги новые

      Для Арсения после того разговора на скамейке во дворе изменилось всё и не изменилось ничего. Он чувствовал, что с удивительной лёгкостью мог бы выложить пересказ событий того дня кому угодно, и его нисколько бы не расстроило, что ему не поверят или даже сочтут сумасшедшим.       Матвиенко объявился только через неделю после открытия выставки и сразу с порога сказал, что звонит как друг, а не как менеджер. – Ну и как у моего друга Серёжи дела тогда? – включил дурака Попов. – Как сажа бела. Ты мне лучше расскажи, как они у тебя? – что на языке Матвиенко означало “какого хуя ты молчишь неделю, почему изменил название выставки, не связано ли это между собой?” Связано.       Пока Антон поглощал пиццу на собственном диване и раскидывал сыр по всей комнате, Арсений ждал, что сейчас приедут санитары, заберут их обоих, определят в палату с мягкими стенами и окажется, что всё это – сон, бред сумасшедшего, результат действия нового неизвестного наркотика. Пару раз он ловил себя на мысли, что Антон всего лишь галлюцинация, и это было довольно убедительно. Было бы. Он же был у него в баре. Антона видят другие люди. И всё это – настоящее. Настоящее некуда.       Божественная Комедия Антона (“Огосподи, Тоха, это же Данте, классику знать надо!”) отличалась от оригинальной версии. Парень скорее был язычником и считал, что боги Древности уступили место новым, потому что в старых уже никто не верит. Теперь все поклоняются Гаджетам, Сексу (“очень новое, как же”) и прочему. Как только в Бога перестают верить, он умирает, стирается в этом мире и становится частью Пустоты, и та растёт и напитывается. В последнем Антон и сам уверен не был, но никак иначе объяснить реакцию Никогде на Арсения не мог. Попов же решил принять как должное всё, что случилось, и ждать, когда случится что-нибудь ещё. И просто жить.       А жить стало сложно. Марс продолжал тянуть на улицу, провоцируя соседские встречи, а Арсения каждый раз жгло от этих встреч. Он старался ничем себя не выдать и никак не показать, что теперь ему снятся обыкновенные скучные кошмары, в которых Антон превращается в страшную птицу, вылетает из того ущелья и исчезает навсегда. Попов просыпался каждый раз, когда во сне слышал крик ворона, и долго приходил в себя. Сложнее всего в такие моменты было не звонить парню. Это сон. Просто сон. Обычный сон.

***

      Телефонный разговор с Матвиенко тогда так и завис без ответа, поэтому тем же вечером Арсений встречал друга на пороге своей квартиры. – Твои родители случайно не хотели завести бультерьера? – почти беззлобно спросил художник, наливая им кофе. Серёга, который как раз искал пищалку Марса, чтобы занять того на балконе и не рисковать остаться с дырявыми брюками, оскалился: – Твоё счастье, что я по первому образованию инженер и понимаю шутки про давление.       Арсений даже не попытался сделать вид, что чувствует неловкость. Просто заржал. И получил за это по плечу. Когда он отсмеялся, Матвиенко уже пил кофе с печеньем (и где только нашёл? с собой принёс?) и пытливо смотрел. Просто, блядь, смотрел. А от этого взгляда по спине всегда пробегали мурашки. Прирождённый опер, точно. Такой талант умирает. – Ну? Мне долго ждать? – Арсений медленно сел напротив и притянул к себе кружку. – Попов! – Сергей щёлкнул друга по носу. – Как зовут-то хоть? – Антон, – на выдохе. – Он был барменом на днюхе на крыше, ты мог его видеть. – Арсений нервно постукивал перепачканными в краске пальцами по кружке и смотрел куда-то другу за спину. – В очках? – удивлённо. – Нет, высокий, второй.       Художник наконец-то посмотрел другу в глаза, и Матвиенко на секунду показалось, что лёд в них треснул. – И всё? Типа ты такой из-за какого-то бармена? – в очереди за тактичностью инженер, он же менеджер, он же друг явно не стоял. – Пффф, Арс, да брось, да ну не надо. Я-то на открытии решил, что это что-то ну вооооот, – разводя руки в стороны, – такое. А это просто… – взгляд друга заставил замолчать. – Не просто. – Не просто, – согласно кивнул Арсений. Вообще ни разу не просто, но о таком не расскажешь даже Серёже.       Нет, можно, конечно, бесконечно долго описывать все моменты, когда Арсений зависал на Антоне, запоминал, как тот хмурится, смеётся, как кусает губы, жуёт фильтр сигареты, пахнет, швыряется вещами и сопит обиженно, думая, что Арсений не замечает этих обидок, и как внутри безразмерно больно и сладко, что Антон вообще вот такой и просто есть. Но какой в этом смысл, если есть ещё и эта странная пустота и … Арс сам не заметил, что ушёл в своих мыслях так далеко, что теперь тряхнул головой, отгоняя эти самые мысли. – Давай пробью по каналам, найду его? Может, найду что-нибудь полезное? – Серёга, который умудрился скрепку обменять на квартиру, и правда был великолепен в поиске нужных людей. Или нужной информации про нужных людей.       За время их дружбы Матвиенко давно понял, что из Арсения всё важное приходится тянуть клещами. И то не факт, что что-то поймёшь, потому что говорил тот загадками, обрывками фраз и так, будто верил в возможность телепатии. Да щаз. Матвиенко научился закидывать Попова вопросами и предположениями и считывать реакцию – нет-нет да попадёшь в цель. Понятно, что ничего не понятно, и привыкшая к анализу голова уже сопоставляла известные факты: Арс изменил название выставки, потому что так хотел кому-то в чём-то признаться; этот кто-то – парень, который работал на вечеринке; они явно знакомы, потому что парень был и на выставке, да ещё в самый первый день, значит Арс пригласил его лично, либо парень этот – сумасшедший хипстер, мнящий себя ценителем современного искусства. Но это вряд ли, такие Арсению как раз не нравились. Совершенно непонятно было, почему Попов так жмётся и ломается и не говорит ничего однозначно. Так что да, шутки, что Серёге пошло бы работать в органах, имеют почву, потому что он уже начал подозревать, что муза Попова занимается чем-то нехорошим и тёмным, иначе к чему столько тайн. Тайн быть не должно.       На помощь пришёл пёс. Он так остервенело скрёбся в балконную дверь, что Арсению пришлось его выпустить и пойти на прогулку. На площадке он привычно оглядывался, надеясь, что Марс и сейчас выведет его к Антону, но того нигде не было. Попов поймал себя на мысли, что они и не виделись толком с того разговора у парня в квартире. И можно было бы и позвонить, и написать, но что-то подсказывало, что так врываться в жизнь Шастуна рано. И Арсений терпеливо ждал, маялся от своих страхов, переживал, чёрт возьми, за этого невероятного пацана и надеялся, что сны – всего лишь сны.       А вот Матвиенко на балконе был. И даже в сумерках разглядел, какой нервный был Арсений.       Пока хозяин квартиры отсутствовал, Серёга прошёлся по комнатам и, найдя, что искал, остановился у эскиза очередной картины. Портрет. Не писал Арс портреты. Сколько его ни просили, какие бы ни предлагали деньги, Попов всегда отказывался, и даже у Матвиенко не было никаких рычагов давления. А сейчас он сам стоял перед этюдом. Серёга в искусстве не разбирался, но разбирался в людях, поэтому почти всегда угадывал, что народу понравится, а что – нет. И вот это народу явно бы не понравилось: в тесной и напряжённой позе парень сидел в каком-то мрачном и неуютном месте, руки сложил на коленях, а голову положил на руки и то ли спал, то ли смотрел вбок – лицо повёрнуто так, что не понятно. Но даже в этих карандашно-грязных и едва раскрашенных краской набросках парнишка был абсолютно живой. И мёртвый. Серёжа тряхнул головой и сам себе усмехнулся. С кем поведёшься…       Вернувшийся Арсений застал Матвиенко перед мольбертом. Марс, уже помытый, скакал по кухне, вымещая на еде и миске с водой всё своё недовольство гостем. – Нравится? – Попов зашёл в комнату, вытирая руки полотенцем. – Нет. Он как будто бы умирает. Или умер, не знаю, как объяснить. – Ого! – Арсений усмехнулся. – Ничего себе, какие там внутри таланты зарыты. – Улыбка сошла с лица, стоило художнику перевести взгляд с друга на картину. – И мне не нравится. Я другое вообще хотел сделать. А получилось вот так. И это… – он пожал плечами, махнул рукой и вышел из комнаты. – Сень, – опять позвал Матвиенко, когда они вернулись на кухню. – Не сенькай мне тут, – печенька хрустнула и раскрошилась в нервных пальцах Попова. – Не надо его искать. Мы соседи, друзья даже. – Устало так. – Ну так чё ты тогда? – Матвиенко выдохнул. Не криминал. Уже хорошо. Возможно, безнадёжно безответно, потому и портрет такой… Слова в голове никак не хотели складываться. Закрытый? холодный? Да, наверное, поэтому впечатление, что парень не здесь, потому что он не здесь для Попова.       Серёжу за его простоту иногда хотелось треснуть. Себя за неспособность говорить словами через рот, в принципе, тоже хотелось треснуть. Или придушить. Арсений выбрал третий вариант и просто погнал друга из дома.       Матвиенко ещё несколько раз пытался завести этот разговор, но всякий раз натыкался на глухую стену. Попов, зная натуру друга, понимал, что это был только первый раунд, но сам беседу не провоцировал и в гости не звал.       Картину же так и оставил, укрыл тряпками и спрятал до лучших времён. Не такого Антона он хотел нарисовать. Совсем не такого. Каждую их последующую встречу Арсений убеждался, что Антон живой, осторожный, как пуганый зверь, но такой искрящийся и искренний, что отпускать не хотелось. Ни от себя, ни тем более в Пустоту эту проклятую, которая могла сожрать Тоху живьём. Тоху хотелось защищать. Поэтому Попов молчал и про кошмары, и про всё остальное, жадное и горячее, тоже. А ещё новая способность Антона узнавать, что Арсений рядом или думает о нём пугала до чёртиков. Пока что Эхо просто чесало парню уши, но если когда-нибудь оно разрастётся до чего-то осознанного и конкретного, то где гарантии, что ершистый сосед не сбежит, Солнце не скроется за тучами и уже больше никогда не выйдет в свет в этом не самом дружелюбном городе. Этот страх жил вполне самостоятельную жизнь в голове художника, и особенно больно царапался, когда Арсений отпускал себя и просто засматривался. Смотреть же не трогать, мысли же не читают? В их случае это было почти что неправдой, и теперь мужчине приходилось молчать о кошмарах наяву и во сне. Слишком много секретов для простого как рубль Арсения.

 ***

      Первое сообщение Антон прислал сам. Мессенджер мигнул чатом с каким-то Батошей, и Арсений даже не сразу понял, кто и что от него хочет, а потом вспомнил кружку в баре. Попов улыбался в тот вечер как ребёнок, которому подарили заветную игрушку. “Погода хорошая. Марса гулять не ведёшь?” Вот так вот просто. Так по-антоновски. А потом как-то само закрутилось, завертелось: смешные фотки, музыка, фильмы, книги. И чем больше они общались, тем глубже тонул Арсений. Днём он как сапёр пробирался по минному полю к доверию парня, время от времени проверяя, как близко его могут подпустить, и если Антон откалывал что-то дерзкое или двусмысленное, Арсений подхватывал это настроение, не боясь подорваться. Плевать. Хоть бы чуть-чуть из себя это выпустить, чтобы не задыхаться в одиночестве. Он сам себе удивлялся, как, дорвавшись наконец до парня, который, что скрывать, всегда его интересовал, а теперь как будто смертельно ранил; как, оказавшись так близко, он не выдал себя и всё ещё держит приличную в этом чёртовом обществе дистанцию. А по ночам хрипел от ужаса, что и этого не станет, если Антона заберёт Пустота.       И вот Антон уходит наяву. А Арсений стоит у машины, в багажнике которой лежит подарок на день рождения его Тохи, и не знает, что теперь делать. Телефон в руках оказался как будто бы сам. Пальцы как будто бы сами стали набирать слова, но все они казались или пустыми, или жалкими. Арсений перечитывал написанное, стирал, переписывал и простоял так неизвестно сколько времени. В себя он пришёл, когда телефон привычно мигнул, сообщая, что уходит в режим сна. Ночь. А пса Попов так и не выгулял.