Tranquilize me

Как же бесит. Этот Мён ги трусит, пытается всех привлечь на свою сторону. Жалкое зрелище, правда, от этого ещё больше хочется вмазать по смазливой морде. Когда чужой кулак пролетает мимо его лица, Танос уже знает, что сейчас начнётся, — участвовал в достаточном количестве пьяных, и не очень, драк. Шанс прихлопнуть гадёныша MG Coin отбивает оставшуюся в этих играх холодную рациональность, которой и так было кот наплакал. В мозг поступает ударная доза адреналина, а мысли концентрируются на простые действия. Ведёт себя он, конечно, как то ещё зверьё, но кто-то же должен чистить пищевую цепочку от такого же дикого и более бесполезного зверья. Мысль о том, чтобы раздавить этого крысёныша под своим каблуком, подогревает энтузиазм. Survival of the fittest и всё такое. Всё таки у Мен Ги нет даже шанса, они оба это знают. Так что, когда руки Таноса смыкаются на чужой шее, он уже смакует вкус победы на губах. Мораль его не волнует, ведь ярость захлёстывает волной, а шанс наконец-то избавиться от человека, виновного в финансовом крахе, уж очень хочется использовать. Одним NPC меньше — ему же лучше, деньги в такой ситуации никогда не помешают. А рядом Намгю падает на кафель, потому что не может увернуться от очередного пинка какого-то крестика. Тот приходит острой болью куда-то под рёбра. Сквозь пелену совершенно неуместных слёз, он замечает чужие ярко-фиолетовые волосы. Танос. Он смотрит, как тот нависает над Мён Ги: особое внимание привлекает что-то блестящее в руке MG Coin. До того, как Намгю понимает, что именно происходит, он уже кидается к ним, чтобы предотвратить угрозу. Вот перед глазами сверкает вилка, вот Танос, который даже не реагирует. Тупые зубцы слегка сдирают кожу на чужой шее, когда Намгю всем телом отталкивает репера в сторону. Брюнет пересекается взглядом с полными ярости глазами Мён Ги и снова прикладывается о плитку. Боль, как очередная ослепляющая вспышка — кажется, он упал на синяк. Рядом возбуждённый Танос рвётся в бой. Намгю только и успевает схватить его за рукав, требуя очнуться: — Блять, да подожди ты! – чертыхается он, поднимаясь со скользкого кафеля, и держится за чужую руку, как за якорь, а сердце колошматит в груди, как рыбу на суше. Видимо, адреналин бушует не по-детски. — Надо его добить! Эта мразь меня убить пыталась, — шипит Танос, потирая царапины на шее. Те неглубокие, но яркие на фоне светлой кожи. В горле у Намгю почему-то всё пересыхает, когда он на них смотрит. — Надо, но только не сейчас. Тут эти ебанутые ещё все, наверное, и у них есть «оружие», — Намгю боится. Парень не хочет умирать, а ещё больше он не хочет, чтобы умирал Танос. Если три красные полоски на чужой шее вселяют такой невероятный ужас, то страшно подумать, что он испытает при худшем исходе. Танос ничего не отвечает, отсутствие протеста — это тоже своего рода согласие. Поэтому Намгю тащит его, всё так же за руку, в ближайшую кабинку, судорожно запирая за собой розовую дверь. Только прислонившись затылком к закрытой, хоть и хлипкой, двери, он выдыхает в первый раз с начала этой потасовки. Ноги подкашиваются, благо, он опирается о дверь, — так бы уже давно сполз на пол. Танос напротив молчит, на скулах играют желваки, а взгляд не читаемый, направленный куда-то между стен. Злится. Намгю очень надеется, что не на него. Брюнет отталкивается от своей опоры, тянется руками к чужим плечам в странной попытке успокоить. Хотя самому успокоиться нужно ещё больше. — Прости… Может, и следовало за ним пойти, — Намгю шепчет, растирая чужие плечи, словно кот. Тот, наконец-то, фокусирует взгляд и смотрит на брюнета необычно, задумчиво и глубоко — так, что аж мурашками пробирает. Намгю не любит пристальный взгляд, а тут прямо затягивает, как в чёрные дыры. — Нет, всё норм, бро. Its fine, — выдыхает Танос, расслабляясь под чужими руками, всё так же бессовестно разглядывая друга, который красивый даже с замусоленными и растрёпанными волосами, с нервным дёрганным взглядом. Несмотря на все минусы всё равно почему-то красивый. Намгю молчит, рисует круги на чужих плечах, расслабляясь за счёт тепла под ладонями и чужого такого пристально-заземляющего взгляда. Ну и что, что за дверью крики и смерть — тут же её нет, с ними её нет. Эффект таблеток должен был давно пройти. Таносу кажется, что он, наверное, недавно принял и забыл. Абсурдно, конечно, но не более абсурдно чем то, как трепещет без особой причины сердце. В голове не вовремя всплывает то, что в прошлой игре они были в одной комнате. И хоть память в этом месте проседает, рэперу хочется верить, что чужие горячие руки были не просто глюком под веществами. Что-то в голове переклинивает ровно в тот момент, когда Танос ловит себя на том, что смотрит уже не просто на Намгю, а на его губы. Сто раз облизанные и растрескавшиеся, которые так манят приблизиться. Он брюнета за кофту к себе. Ниже и ближе настолько, чтобы можно было выдохнуть прямо в чужие губы. Посмотреть в глаза вплотную. Услышать сердцебиение в воздухе. А Намгю сам как-то не понимает, когда руки мигрируют на чужие щёки, заправляя завитки фиолетового за уши. Понимает только, что больше не дрожит, а мыслей мало-мало. Только губы Таноса, сминающие его, и руки, сцепленные вокруг талии. Его ведёт, крышу сносит лучше любых таблеток. Танос, как большое фиолетовое колесо концентрированной эйфории, которую хочется облизывать до отупения. И губы у него такие же кисло-сладкие, как таблетки в кресте, такие же невероятные. Намгю даже пробует сам, проводя языком. Распаляющий жар из груди сползает всё ниже, и сквозь собственные протесты ему приходится отстраниться. Голос разума, блять. Или, может, эффект несуществующей таблетки угас. — Танос, что мы творим? — он шепчет на грани слышимости, как будто шипит и старается напустить яда в слова. Забыть, замаскировать момент желания, трепета, собственную противоречивость. А парень напротив только ухмыляется: — Субон. — Чё? — Намгю кривит лицо в вопросе, а первый лыбится шире. И так тепло, что стыдно за свои закидоны, что хочется побыть хорошим. — Чхве Субон. Я Чхве Субон. Называй меня по имени, раз ты меня спас. А, Намгю? Хорошо бы его сейчас оставить тут. Уйти, отказаться, делать вид, что ничего не произошло. Самому было бы лучше, ведь в этом месте лучше ни к кому не привязываться. Но глупость и до ужаса сентиментальная тронутость держат, как тиски. Так, что даже голос пропадает, когда он пытается повторить чужое имя. Чхве Субон, так вот какой ты человек. — Ну, пиздец, Субон, — наконец изрекает он перед тем, как зарыться пальцами в фиолетовую шевелюру и поцеловать снова. На этот раз без тормозов, сомнений и инстинкта самосохранения. Наверное, последнее отбило ещё тогда, когда он только увязался за Субоном. Только сейчас аукнулось. В этот раз поцелуй выходит развязнее, намного смелее и приятнее. Намгю кусает чужие губы, мажет по шее пальцами, будто ненароком задевая царапины под кадыком, даёт почувствовать сладкую боль. Выгибается, когда чужие ладони проскальзывают под зипку, проходятся по костлявой спине. Субон как знает о своём эффекте на брюнета. Он касается каждого позвонка, поддразнивая, распаляя ещё хуже. Намгю чувствует, как его опять потряхивает, но уже не от стресса, а от желания — почти животного голода. Дрожащие руки рвано цепляются за зелёный воротник, отчаянно пытаясь избавиться от ненужной одежды. Увы, Субон перехватывает ладони и от этого хочется выть, ведь так хочется залезть под чужую кожу и раствориться, просто на чуть-чуть нырнуть в наслаждение, забыться в чужих объятиях. Так до тошноты романтично, если бы не обшарпанные розовые стенки туалетной кабинки по сторонам. Намгю ломает. Субон как наркотик и успокоительное одновременно. Все эмоции — одни сплошные антонимы друг к другу. Жар и холод, похоть и какое-то вознесённое благоговение. Чужие губы прильнули к его дрожащим рукам, от чего Намгю выбивает всё остававшееся самообладание. То, как Субон целует каждый палец, каждую костяшку, и держит так крепко-крепко, нежно. Намгю противно хорошо от того, что такая лирика растрачена на него. Он не выдерживает, тянется ближе. Целует в бровь, висок, зубами бездумно хватаясь за пирсинг в ухе. Чувствует, как дыхание на ладонях трепещет и щурится от удовольствия. Уже свободными горящими руками он всё же стягивает с рэпера кофту и футболку, а после отбрасывает их на пол без толики размышлений. Ну и что, если испачкаются. Они и без того в крови и грязи. Губы Намгю скользят по линии челюсти, то тут то там прижимаясь ближе слишком невесомо. Он сам не знает, почему так. Рука в чужих волосах сжимает мягко, как будто если потянуть или поцеловать неаккуратно, парень перед ним превратится в пепел. Субон, наверное, читает мысли, потому что он сам тянет ближе. Ставит чужую руку на оголённую кожу, откидывает голову дальше, заставляя только закрывшиеся ранки на шее снова кровоточить. «Блять» — проносится в голове Намгю, когда он видит, как кровь собирается в царапинах. Внизу живота туго и горячо, тут только от одного вида ведёт так, что в глазах темнеет. Полностью отшибленные тормоза плачут, когда он практически впивается в чужую шею. Кровь во рту только раззадоривает, а то, как крепкие руки сжимаются в волосах и на плече, заставляет проходиться кончиком языка по ранкам снова и снова, Смакуя металлический солоноватый привкус. Полный декаданс. Он не замечает, как Субон успевает стянуть с него кофту, потому что сосредоточен на резинке его штанов. Оба уже до боли возбуждены, и в голове набатом стучит кровь. Танос сдавленно шипит, когда Намгю оттягивает в сторону и боксеры. Смотрит на чужое лицо, как на ориентир. А Намгю даже не замечает, что облизывает губы в сотый раз. — Ты долго в гляделки играть собрался? — не выдержав, шепчет рэпер. Как будто сарказм спасёт их от этого мандража, что дрожью расходится по всему телу. — Не выёбывайся, — брюнет даже взгляда не поднимает, но затыкает мастерски. Горячо. У Субона дыхание перехватывает от такого. Намгю знает что делать, не первый и, хочется верить, что не последний раз он трахается в туалете. (Упор на трахается, без тесноты кабинки парень прожил бы нормально). Но в груди стирает, как в первый раз, когда он обхватывает чужой возбуждённый член рукой. Впрочем, то, как Субон цепляется за плечи и выгибается навстречу быстро развеивает всю праздную неловкость и скованность. Они в своём положении так то и секунды не могут тратить на загоны. Чхве что-то шепчет на английском между рваными вздохами; скулит, когда парень рядом уменьшает темп и буквально стонет «faster» в чужие губы. Намгю думает, что тому стоило бы стать порно звездой — и в играх бы участвовать не пришлось. — Намгю-ю, — урчит Субон, пальцами цепляясь за пояс штанов.— Let me help you, baby, — скользит рукой под резинку, оттягивая и дразня, отпуская обратно. Как кошка с мышкой играет, такое чувство превосходства, что даже не сразу скажешь, что это его сейчас зажали в кабинке. — Блять, — Намгю многого стоит прямо сейчас не кончить от такого. Как девственник, ей богу. На ушко постонали и уже штаны измазал. —Не дразни так… К счастью, первому не нужно повторять дважды. Он рукой проскальзывает под ткань белья, заставляя проглотить постыдно похабный стон. Кажется, развеселённый чужим полу-умоляющим тоном. Повторяет практически ровно то же, что и Намгю, подстраивается под темп. Тому же кажется, будто это всё какой-то затянувшийся приход, потому что так хорошо быть не может, по крайней мере, без таблеток. В голове мысли растворяются, как сахар при соприкосновении с водой, и весь мир сокращается только до стен маленькой кабинки. Всё таки он был прав, когда подумал, что Субон сам как одна большая таблетка, наркотик в человеческом виде. Каждое его прикосновение и движение как ток, нота в беспорядочной, развязной какофонии желания. Намгю сам ёрзает ближе, вжимаясь в чужие бёдра и разводя ноги так широко, что уже знает, как потом будет болеть таз. Но это ведь будет потом. Сейчас рука Субона накрывает его и двигает в своём темпе. Сжимает оба члена вместе так до летающих в глазах звёздочек. Намгю хорошо. Он не помнит, когда было так хорошо в последний раз. Под веками танцуют узоры, и в их психоделической сути вместо веществ сентиментально заложены чувства. Эта мысль как гром среди ясного неба, Намгю распахивает глаза, чтобы уставиться на лицо перед собой. Взглядом облизывает каждую черту, рассматривает каждую линию, что в таком состоянии раскалывается, как ведение. — Субон, — он шепчет. — Чхве Субон, Бон бон, Субон… Он повторяет всё, что на ум приходит, для мыслей всё равно слишком жарко и хорошо. Видит, как в чужих глазах проскальзывает что-то близкое, интимно личное. Что-то за гранью того, что уместно рассказать просто рандому, с которым решил подрочить в кабинке туалета. — Ты, блять, — Намгю сбивает с мысли разбережённое возбуждение под рукой. — Ты мне нравишься, правда. Субон лыбится и тянется ближе: — Ты мне тоже. So much, my bo- Он не договаривает, затягивает в поцелуй, горячим языком облизывая чужие распухшие губы. Сжимает свою руку поверх Намгю, смакуя то, как дрожит в нетерпении чужая плоть. Только пара движений и брюнет чувствует, как мышцы сводит чистым наслаждением, пущенным по венам. Рука Чхве не перестаёт двигаться, а он, прикрыв глаза, утыкается в тёплое плечо, поддрагивая от афтершоков. Субон заканчивает следом, прижимаясь к чужим мокрым волосам щекой, словно кот слегка притираясь ближе. От приятной неги хочется спать, а нельзя. Немного отрезвлённый мозг подкидывает ментальную картину того, как розовые распределители выбивают дверь и пускают очередь за несоблюдение режимного порядка. Намгю даже ёжится от этой мысли, оборачивая руки вокруг шеи Субона. Тот, в свою очередь, рисует какие-то круги на его спине. Снова так успокаивающе тепло. — Надо выходить, — нехотя шепчет Намгю ему на ухо. — Надо, — Соглашается Чхве. И ни один из них не двигается, каждый продолжает и дальше расслабляться где-то за пределами этого странного места. И в этих страшных, до жути унылых играх, хотя бы им вдвоём становится чуть-чуть спокойнее.