«О любви»

На столе высятся башенки чашечек из-под кофе, в комнате вяло летают пылинки. — Странно, что после неоткрывания окна рекордный год, тут не воняет. В комнате душно и едва уловимо пахнет кофе, но ничего сжигающего дыхательные пути, как ожидал Кавех, тут нет. Из-за очередной стопки книг, очевидно служащей для подпорки потолка (иначе высоту этой конструкции Кавех оценить не может), доносится приглушенный чих. — Я проветриваю, к твоему сведению, — Хайтам запинается и, отшатнувшись от книжной «колонны», делает несколько шагов назад, выходя из зоны риска. — Просто ночью, не вижу смысла делать это днём. По приоткрытому рту можно предположить, что эту новость ждало продолжение в виде подкрепления какими-нибудь убедительными фактами о бесполезности дневного, во время занятий, проветривания и выигрышности ночного, но миру оказалось не суждено услышать трезвый взгляд на использование окон. Колонна рухнула. Помпеи пали. — Архонт! И вот, он уже не почти выпускник престижного даршана, а сорокалетний дед, кроющий весь мир почем зря за боль в спине от падения и синяков от книг. Последние с грохотом разлетаются по комнате, поднимая за собой волну пыли и продолжая озлобленно шелестеть страничками. Кавех угрюмо щурится, наяву представляя их совместную жизнь после тридцати. Перспективы охающего Хайтама в куче книг не радуют, а надежды на возможное улучшения характера стремительно растворяются, не допуская и мысли, что причитающий сегодня не станет сорокалетним причитающим завтра (тенденция говорит об ухудшении состояния, намекая на увеличение жалоб на боль не только в спине, но и суставах, однако Кавеху хочется верить в лучшее). — Чехов, чтоб его, прямо по пальцу. Антон Павлович «о любви» сентиментально лежит корешком вниз, не подавая признаков жизни. Ровно как и Хайтам, удумавший, что больной палец это конец всего, а от того можно лечь на пол, вытирая пыль одеждой, и просто принять эту пощечину от жизни. Кавех фыркает. — Что фыркаешь? Принял наконец мои замечания касательно твоего скудного лексикона и решил, что раз человеческий не дался, будешь компенсировать животным языком? — Хайтам обиженно сдувает чёлку для лучшего обзора на предателя, не додумавшегося даже руку протянуть. Значит, он сейчас фыркает на него и встать не помогает, а в старости что? Вот исполнится Хайтаму сорок, будет он немощно возлегать, а ему и стакан воды не подадут. — Мой лексикон в отличие от твоего не заполнен ругательствами. — Так на тебя же книжки не падают. — Конечно, у меня они на полках стоят, это ты тут новый Рим возводишь. — Они на полках не помещаются, сам же видишь. Кавех пинает носком сандалии томик и идет к окну. — Ну ты хоть разок по-человечески попроси, я тебе мигом новые полки сооружу. Хайтам закатывает глаза и, лениво переворачиваясь на бок, прочерчивает собой полосу чистого паркета, не тронутого слоем пыли. — У тебя всего две полки в квартире, не думаешь, что много на себя берешь, обещая мне хорошую вещь без опыта работы? Кавех не без труда дожимает ручку и створка со скрипом отходит, пуская в комнату свежий воздух. — Да, их всего две, но зато какие! Все книжки выдерживают. — Разумеется выдерживают, у тебя книг от силы десять. И то я беру в расчет те легкие романы, которые тебе Мисс Фарузан подсунула, а их книгами язык назвать не поворачивается. Кавех вполоборота смотрит на нахохленного домашнего кота, в усах которого запутались клубки пыли, а сам он лениво развалился на теплом паркете и даже не думает предпринимать активные попытки очистить себя и территорию вокруг. Хайтаму со своего ракурса кажется, что Кавех светится на фоне солнца и подозрительно походит на бога со своими незаконно прекрасными мягко блестящими золотыми локонами и кармином в глазах. Но дело в ракурсе очевидно. На деле же Кавех просто зазнобушка. А почему зазнобушка? Откуда там суффикс «ушк»? Мысли тягуче плывут в голове, не давая сосредоточится на самом важном и отвлекаясь на глупые уменьшительно-ласкательные формы привычных слов. Возможно, ко второму году отношений Хайтам утерял возможность нормально обзываться. Слишком уж горкло Кавех жмурился, слыша острые насмешки; приходится смягчать углы. Но чтобы это даже в мысли пробралось? Раздумия снова утекают в иную степь, не давая сконцентрироваться на ключевом. — Так и будешь там стоять? Но что, собственно говоря, это ключевое? — А что? Как много вопросов. Чехов рядом не помогает, Кавех ни капли не помогает, пыль отказывается идти на сотрудничество. Весь мир сегодня против Хайтама. А он, между прочим, всего лишь маленький человек. Тёплый паркет действует неутешительно, заставляя поток мыслей угасать, а тело расслабляться. Кавех удивленно приподнимает брови. Хайтам, подперев голову рукой, активно клюёт носом и, похоже, намеревается уснуть. Неужели все коты себя так ведут? Они же должны интересоваться бумагой, играться с шуршащими листочками или как минимум мурчать. Этот же, кажется, слишком сильно придавлен пылью, чтобы делать что-то, кроме вялого мяуканья в сторону кшахреварца. Беспредел. — Ты обленился в край. — М-м-м, как скажешь. Кавех, вспыхнув и намереваясь преподать урок хорошей мотивации, направляется к беспредельно сонному коту. Ловко перевернув Хайтама на спину и возвысившись над ним, поставив ноги по бокам, Кавех смотрит на бесстыжую морду. — Решил добить? А вчера о любви говорил. — Это Чехов твой о любви говорил, а я в ней клялся. Кавех громко фыркает, давая понять, что Чехова осуждает. Павлович грустно лежит. Словам о лошадиных повадках и привычках быть сказанными не суждено. Тяжесть Кавеха не только приятно прижимает к полу бёдра, но и выталкивает все мысли. Беззлобно препираться уже не хочется. Когда лица касаются будто бы шёлковые локоны, уже ничего, кроме самого важного, не хочется. Хайтам с удовольствием сминает в поцелуе родные губы, мягко гладит тёплой ладонью скулы, шершавыми от пера пальцами зарывается в волосы, массируя кожу головы. Кавех довольно хмыкает в ответ и всем телом обмякает на персональном коте. Кот, кажется, довольно мурчит. Это хороший знак, значит, начал правильно функционировать. Хайтам прижимает Кавеха ближе, невесомо целует макушку, ведёт пальцами по спине, ласково проходясь по пояснице. Кавех утыкается носом в его шею и прикусывает белую, тонкую, как пергамент, кожу. Рука скользит вниз и по-хозяйски гладит всё присущее. — Ты, конечно, Чехова не любишь и то, как он о любви говорит, тоже, — Шепчет прерывисто, нежно выцеловывая путь от скулы до уха. — Но я тебе всё-таки скажу. Разнеженный архитектор не сразу понимает о чем речь, довольно прижимаясь к Хайтаму. — Я тебя люблю. Кавех застывает, даже не силясь закрыть рот или хотя бы моргнуть. К ушам приливает кровь, что не остаётся незамеченным. Не то чтобы они редко это говорили, но каждый раз становится замыканием, выбивающим пробки из сознания. Кшахреварец медленно понимает всё сказанное и глупо улыбается, отмирая. Сказать ему не дают, притягивают ещё ближе для требовательного поцелуя и рывком поднимают, наощупь неся к кровати. Кавех довольно фыркает, извиваясь в теплых руках. Чехов престыженно лежит без возможности капитулировать. Юное дарование архитектурного без сил млеет под одеялом, вяло мотая высунутой наружу ногой. Хайтам молодец, конечно, позаботился об их гигиене и ушёл варить кофе, по-стариковски причитая о неотмываемых разводах на чашках. А Кавеху тут один на один с Антоном Павловичем быть. Хотя, может, Кавех и изменит своё мнение о медике, удобно развалившись на Хайтаме, пока тот тихим голосом монотонно зачитывает рассказы «о любви», одной рукой гладя спину парня. Время перерывов между новеллами уделяется поцелуям и глоткам кофе. Архитектор довольно прикрывает глаза, грея пальцы о кружку капучино. Хайтам любит латте, Кавех любит эспрессо, так что сухой капучино это идеальный вариант, если кто-то из-за своей лени помыл только одну кружку: Хайтам выпивает пенку, Кавеху достается остальное, то, где поменьше молока. Пальцами поглаживая тёплые бока кружки, Кавех натыкается на надпись, лениво приоткрывает глаз и осматривает рельеф. Надпись гласит: Чехов был медиком, Чайковский был педиком (!); Кавех прыскает со смеху, расплёскивая кофе. Хайтам шипит, кружка летит на кровать, рассказы летят в Кавеха, а тому хоть бы хны, смеётся себе дальше и за мокрую футболку тянет Хайтама в очередной поцелуй. Тот не может отказать, это ведь важно. Несчастный сборник в очередной раз испытывает конфуз, но оправдывает свое название. Да, у них это как раз «о любви».