Химеролог: Дом с привидением

      — Зачем ты убил меня, Ра-анни? — тихий шепот-стон застает меня на конце зачаровки.       Вот ведь. Такой эстетический момент испаскудил! Зараза, слов нет. Что стоило смирно полежать? Молчаливым, так сказать, укором?       От работы я очнулся ровно тогда, когда было надо. После конца работы. Некоторые чары оставлять без внимания гораздо хуже, чем это давление на совесть.       Давление на совесть обнимало и молчаливо и как-то смирненько даже сопело в шею. Продирая холодом.       Да ладно.       Разворачиваюсь в объятьях, аккуратно пристраиваю руку на ледяных-ледяных плечах, стараясь не напороться на мелкие шипы по хребту. Чуть меняю слои своей энергетики, добавляю энергии. Тихий вздох «теплый» и мне щекотно зарываются в шею. Чуть глажу по затылку, и — отстраняюсь.       Глаза у мальца — ну, не могу я назвать это чудо «Раахэ», слишком он… Юный. Древний Измененный таким не был, даже когда… Не важно. Глаза у мальца откровенно поплывшие. И — начинают обретать свет разума. И обиду.       Приподнимаю рукой подбородок, поглаживаю большим пальцем. Марионетка облизывает губы. Усмехаюсь, убирая руку, и демонстративно грожу пальцем. Моська становится обиженная-я-я. Не знал, что у Раахэ бывает столь выразительная мимика.       А ведь даже на Изнанке след подделывает, почти незаметно. Вот только, я не на него смотреть собрался. Точнее на него. Настоящего. Я смотрел за иллюзию. На тот участок, который не подделать из-за оставшегося ментального щита.       А мне нравится. Хорошая душа. Красивая. Нет, состояние, конечно, убитое, но… Нравится мне он. Без… На лист заметочника ложатся ровные строчки. Я ведь могу исправить это все. Решение пришло само собой, легло в руку легко, окрасило мысли в спокойную деловитость. Он будет… Моей химерой, да. Хорошей химерой. Если…       Вокруг расцветает хоровод призрачных марионеток, продирая холодом. Всех собрал. Чуть улыбаюсь и киваю, замечая мальчиков-зайчиков. Меня почти запутывают мельтешением, а потом я ухмыляюсь и вдергиваю лже-Раахэ в танцующую круговерть.       Станцуем, коль хочешь.       Нет, конечно, он хотел не танцевать. По плечам мажет холодом, энергия уходит быстро, марионетка в руках спотыкается, не поспевая, не зная движений, приходится подхватывать, поддерживать, позволяя опереться на себя спиной, шипы по хребту впиваются неловко, но это ничего. Призрачный хоровод касается ледяными тенями, становясь живее и ярче, реальнее — моя сила идет ему на пользу.       Но я не позволяю марионетке долго стоять, танцуй, раз-два-три, горячее касание по спине, танцуй — резкий поворот, прогиб, танцуй — ледяная бездна начинает сменяться знакомым жаром, танцуй — вот и вновь словно золотые, огненные глаза смотрят, опять древний голос, так похожий на треск костра, опять безмолвный приказ — танцуй. Танцуй, ледяная бездна в руках разлетается осколками, чужие движения становятся легче, уместнее, танцуй, пламя костра и огонь пожарищ, живущие и умирающие люди — всë — огонь, танцуй — тебе же нужно, видишь. И тени наливаются силой, причудливый бал в неуместном месте, нездешний пир нечисти, а главное здесь блюдо — я.       Так пусть, танцуй, уголек, давай, раз-два-три — ты же хочешь меня съесть? Так ешь, бери огненный жар, знаешь — мне вот совсем не холодно. Танцуй — раз-два-три, огненные глаза глядят, тьма сменится реками лавы, всполохами костра, солнечными вспышками, танцуй, даже если сгоришь до костей, ну же.       Танцуй — быстрые движения, освобожденное пространство, резкий поворот, прогиб — не уроню, отзывайся, живи — что же ты? Танцуй — вечный шепот-приказ, древняя огненная змея, танцуй, пока закипает кровь.       Танцуй — и сам уже добыча, в груди бывшей жертвы другая бездна, нездешняя, огненная, сам не узнаешь, как угодишь.       Танцуй — призрачная круговерть пар и убыстряющийся ритм, танцуй — пламя по коже, пламя вокруг, призрачный шепот — танцуй…       Призрачные марионетки от меня шарахнулись, истаивая, это и отрезвило.       Убираю проявление стихии, досадливо морщась. Показываю демонстративно пустые ладони последнему оставшемуся, так и не сменившему обличье Раахэ. Встречаю настороженный взгляд.       Ладно, как там это торжественно делается? Опускаюсь на одно колено доставая блокнот.       «Будешь моей химерой?»       Глаза у марионетки становятся круглые-круглые. А потом он машинально шарит рукой, ища стул. Не находит, садится прямо так, на пол. И пытается отползти, но натыкается на появившегося за его спиной каарха. Хасса весело скалится.       Протягиваю руку. Ладонью вверх. Ну же, решай.       И он решает. Резкий, дерганый кивок, коснувшиеся ладони кончики пальцев. Улыбаюсь, смотря, как иллюзии расплываются серым дымком.       А теперь мне нужно еще кое-что дочаровать. Надеюсь, что не понадобится, но все же…       Ловушки мне больше не мешали. Мир вновь обрел стабильность. Отлично. Значит, он держит свои способности под контролем. Может держать. Цена вот только запредельно высокая — я припоминаю сеть трещин по яркой душе. Поправимую. Пока еще поправимую.              Выходить из дома я даже не собирался. Зачем, если у меня есть Изнанка… и каарх. Возвращаюсь в боевую форму. Она мне может пригодиться. Время пришло. Для стимулятора в том числе.       Мозги проясняются. Ненадолго, потом вырубит, но мне хватит. Уплотняю ментальные щиты, почти до исходного глухого уровня.       Гар`Хасса. Воплощенный кошмар. Я никогда не даю имена просто так. Никто из химерологов не дает, и это тоже грань дара. Имя всегда отображает суть.       Бледная тень улыбается. Становится отчетливей, ползет черными нитями по ногам, становится плащом из волчьей шкуры на плечах, волчьим черепом на голове. Граница между нами стирается в слиянии. Окончательно выцветают цвета, на оттенках серого расцветают другие — магии.       Я-Мы усмехаемся. Чтобы победить кошмар нужно сильное, смелое сердце. Или полная глупость.       А еще можно стать кошмаром самому.       Сейчас мы не были каархом, да и измененным, по сути, не особо… Создание изнанки. Хищник изнанки. Кончики губ под волчьим черепом расплылись в улыбке.       Физические расстояния для созданий изнанки отнюдь не являются константой. Шаг — и мы стоим перед туманом. Серый дымок хищно вьется, оплетает, затягивает и обездвиживает…       Мы улыбаемся.       А потом вокруг вспыхивают язычки пламени.       Вот ты и привел нас к себе. Сам.       Пропадает картинка дома, пропадает все, кроме серого на сером, светлого тумана на фоне темноты и теней, серебристых морозных узоров, острых, резких и изломанных.       Туман клубится, собирается в фигуру, расплывается и собирается вновь.       Мы улыбаемся. Тварь привыкла работать с людьми. С теми, кому можно показать кошмар. С теми, кого можно напугать.       Но вот можно ли напугать стихию?       И мы смотрим. Даже не на тварь, на желанную нам душу-якорь, в структуре перерожденного существа. Нашу душу.       Легко срываются с губ слова-изгнания, что мы освежали в памяти до тех пор, пока они не впечатались намертво, слова дрожат маревом, впиваются в серый туман, ослабляя, затухают бессильно искорки в столкновении с морозной силой, мелкие комариные укусы, но тварь ярится, воет, закручивается вьюгой. Атакует.       Хищники Изнанки опасны не клыками, и даже не своей силой — а тем, что умеют переходить меж слоев Изнанки так, что удары их просто не касаются.       В левую руку почти сам собой ложится кинжал-артефакт, вьется цепью-лентой хищно, в правой же мы зажигаем пламя. Знакомое ему пламя, тварь отшатывается, расцветает злостью. Ворох атак не достигших цели. И одна — достигшая.       Пламенем.       Тварь припадает на колено неловко, обретя подобие человечьего облика, ухмыляется зло, скаля клыки, туман вьется плетями, сверкают безумные белые глаза.       Призрачный меч сталкивается с кинжалом — не лучший расклад, от стеганувших плетей приходится уворачиваться, икру левой ноги обжигает холодом — все же зацепил.       Тварь отпрыгивает, ухмыляется, словно больше от своих плетей делается — змеящихся, искрящихся морозной серостью. Он доволен и воодушевлен, интересная добыча сложная.       А мы… мы замираем.       По желанной душе ползет очередная трещина. Яркая, больная…       Глухо поднимается злоба, баламутит слои изнанки. Это — наша душа!       Что ж… Не зря чаровали.       Клинок входит в правый бок при очередной сшибке, обжигая холодом. Вот так. Верь. Верь, что смог. Верь, что осталось только добить. Верь. И — догоняй.       Для разнообразия, физически. Сбегать от нематериальной сущности — та еще задачка, но мы именно бежали. Ходить по Изнанке не работало бы так на образ. Благо, ловушка была недалеко, на первом этаже — не хватало еще по лестницам бегать.       А он — повелся. Хохотал еще. Торжествующе так. Безумно, и как же жаль, что безумно. А потом в холле зажегся рунный чертеж — и хохот захлебнулся. Эту ловушку тварь не знала — но ума понять, что ничего хорошего она не несла — хватило.       Медленно угасала боль в боку. Мы и для себя зачаровку делали. Хотя рана поганая, отлеживаться придется долго.       В руку вновь скользит кинжал. По правде говоря, эти артефакты для боя не очень удобны. Зато у них замечательные цепи. Живые просто. Как раз для отлова очень опасной дичи.       Зачарованная комната, артефакты-цепи… С таким раскладом, редко у кого остаются шансы. Он исключением не стал.       Мы разрываем слияние, возвращаясь на верхние слои Изнанки, почти машинально.       Усмехаюсь. Клинок опускается в ножны. А теперь самое сложное. Как уничтожить только тварь, не затронув душу и не раньше удерживающих заклятий, превративших в моем видении его в запеленутую куколку.       Ответ прост — пламя. Старое доброе пламя. Руки входят в чужую грудь, как в обжигающе-ледяную воду. Обхватываю хрупкую душу, защищая.       Пламя откликается легко и мощно, оно давно уже неспокойно. Слизывает чужую, мертвую энергию, рушит путы заклятий, в реальности тоже, кажется, что-то вспыхивает… Не важно. Укрываю себя личным щитом. Медленно отступает холод. Чужая энергия дергается, пытается утечь, силуэт расплывается серым туманом, но цепь держит прочно, в отличие от сгоревших заклятий. Хороший артефакт, напарник отлично знает свое дело.       Огонь исчезает легко и сыто, послушный, оставляет в руках ценную душу. Изломанную, потрескавшуюся, но даже так — красивую. Сильную. Уже начавшую перерождаться в тварь, подобную той, которой была якорем.       Пожалуй, обратить такое перерождение души не смогу даже я. Но смогу прекратить, стабилизировать и дать возможность жить. Не как человеку, но лучше, чем было. Гораздо лучше.       У меня еще никто не жаловался.       Я же и помогу не упасть в безумие.       Хотя спрашивать согласия и второй раз придется. Когда он наберет силы. В таком состоянии что-то решать — та еще затея. Душа — хрупкая, невозможно хрупкая. Не удерживающая печать — распалась бы уже.       Касаюсь успокаивающе — вот и куда ты трепыхаешься? Как птаха в руках, сил-то каплю, а еще что-то пытаешься сказать, нет, если важно, говори, конечно… Послание вышло объемным, исповедь прямо, зачем вот только она сейчас мне… Что? Нет! Нет-нет-нет, ну куда ты, мой хороший? Вливаю в надломленную душу силы, но…       Если не хочешь жить — это не поможет. Особенно, с такими повреждениями. Он — не хотел.       Душа в ладонях трескается в цветную пыль — ни собрать, ни исправить, ни переродиться. Смерть души выглядит именно так. Цветные искры утекают меж ладоней, растворяются, не долетев до земли. Раскрываю руки, отпуская. Прикрываю глаза.       Это — тоже выбор.       Но как же жаль…       Опускаю крылья, позволяя им раскинуться по полу, жмурюсь. А могла ведь выйти отличная химера. Красивая. Перед глазами стоял образ воплощения, это ему подходило больше, чем маска Раахэ.       Он и был — красивым, и как жаль, что безумным — не то, чтоб необратимо, но с такой нематериальной сущностью я работать не могу, не хватит еще знаний. А он не будет послушно сидеть в артефакте, сильный все же был…       Нет, все-таки, пора бы уже и возвращаться к основной моей работе. Давно не занимался, безумно давно, вот Дар уже на мозги начал давить. Ладно. Встряхиваюсь, и мир по границе дома расцветает вязью плетения иллюзии и щита. Не к чему мне сейчас заметность, разбираться с людьми тоже не время.       Возвращаюсь в реальность и смотрю на почти полупрозрачного каарха. И ему досталось. Невесело усмехаюсь.       — У нас минут пять. А потом меня срубит.       Надолго, дня на три, а, учитывая тянущую холодом невидимую рану — дольше. Касаюсь язычков пламени, но не убираю их. Пусть, мне не повредит, главное отойти подальше, чтоб не пришибло рухнувшей балкой. Земля меня сейчас тоже не смутит. С таким недосыпом — меня вообще ничего не смутит.              «Меня призвали, знаешь Ран? Вот просто выдернули из своего мира, прямо с завтрака. Я… да я нихрена не понял сначала — толпа какая-то в балахонах. А потом… Это было страшно, знаешь. А потом больно. И еще больней — и холодно. Мерзкий такой холод, не знаю, что они там призвали еще, но оно въелось в… в меня, да. И дальше я мог только смотреть. Какого черта меня сразу не прибили?       Они думали, будут меня контролировать. Ну, не меня, наверное, того, которого еще призвали. Вот только… Они там и полегли все, почти сразу. Они были теплые такие. Вкусные.       У них тут неподалеку остались родственники… ученики. Они запечатали, сами или воспользовались чем-то из уже существующего на доме, не важно. Мы тогда насытились и отдыхали. Потом я… или он, мы бесились, когда поняли.       Я даже порадовался, позже. Никогда не мечтал есть людей, убивать не мечтал тоже.       А потом начали приходить люди. Я этой штукой, знаешь, почти не управляю. Тем, чем стал. Я пытался…мы все равно их ели. Не знаю точно, что мы там ели, но до меня стали доходить чужие воспоминания. Обрывками, как мусор какой. Я ужасался, пытался что-то изменить…       И было холодно. Знаешь, Ран, я дурак. Думал, ерунда все. Думал, смогу, возьму под контроль, жить смогу…Надолго же меня хватило, хах. На двадцать пять человек. Так жить — чертовски холодно. Холод привычен, сворачивается вокруг, обостряется от присутствия тепла. Люди… те, кто приходил — очень теплые. Обжигающе теплые. Я сломался, Ран. На двадцать пятом и сломался. Сам потянулся.       Я потом… пытался оправдаться. Тем, что теперь такова природа, не моя вина и вообще… Я сильный, мне можно. Как-то так. Я сам их ел, просматривал воспоминания, даже. Здесь чертовски одиноко. Не знаю, сколько я так уже, давно даже людей не считаю.       Знаешь, Ран, я тогда растворился. В этой штуке. Не было ни мыслей, ничего. Даже холода почти.       Наверное, он и меня ел.       А потом ты. И я понадобился. Моя, так сказать, вторая часть отвратительно соображает. Я теперь тоже.       Знаешь, Ран, спасибо. За то, что был настолько неудобным и заставлял вспоминать. Я вот видишь, вернулся даже… какой-то частью. Чем-то даже смог управлять. Немного, как ты видел.       Прости. Знаешь, Ран, я тебя обманул. После всего…Даже, если я смогу жить, веришь, не хочу. Не хочу — так. Не смогу. Нет сил. Поломался. Я ведь изменился, и дело не только в жизнях на моей совести. Я — просто — не хочу. Прости. И спали тут все. Ты можешь, я знаю. Надо же хоть похоронить по-человечески, много тут народу полегло. Им, пожалуй, нет разницы, а мне…я так хочу. Последнее желание, ладно?»              

На могильной плите средь серого пепла — букет ромашек.