сегодняшнего солнца осталось ровно на восемь минут

Итэр поджигает сигарету, чувствуя, как за пальцы кусает холод майского вечера — сопротивляется теплу, напоминает о своём присутствии покрасневшими ушами и кончиком носа; он опускает зажигалку и той же рукой, что держит сигарету, забрасывает косу себе на плечо — Сяо болезненно хмурит брови в ответ на его беспечность по отношению к волосам: почему-то его совсем не волнует вероятность оставить на них ожог. Несколько пластырей на пальцах, некоторые из которых как раз после ожогов, и на лице в принципе ясно показывают то, что беспечность и упрямство — его второе имя. Он слизывает сладкий ягодный вкус с мягких губ и делает вторую затяжку — Сяо тихо вздыхает и расслабляет мышцы лица. Итэр говорит, что если он всегда будет хмуриться, на лбу появятся морщины. Едва ли Сяо волнует что-то настолько незначительное, но временами он, и правда, сам того не замечая, хмурится и сжимает челюсть так сильно, что от напряжения начинает чувствовать боль. Не отрывая головы от холодных перил качелей, он поворачивает её в сторону закатного неба, а Итэр поворачивает свою голову прямо на него. Солнце сегодня заходит как-то слишком медленно, думает Итэр, как-то болезненно и тоскливо, будто в последний раз. У Сяо глаза всегда выглядят так же, думает Итэр, как это закатное небо, как солнце, которое заходит в последний раз. Или как букет одуванчиков, которых он сегодня нарвал, лежащих на качелях рядом с ними и медленно умирающих от холода. Только Итэр знает, что, в отличие от солнца, которое, догорев наконец, оставит после себя кострище и клубящиеся столбы дыма, жёлтый в глазах у Сяо никогда не потухнет. Поэтому закатно-одуванчиковые глаза Сяо нравятся Итэру гораздо больше. Он тихо смеётся, будучи гордым за новоизобретённый эпитет так, как Альбедо гордится каждым своим первооткрытием. Зажав сигарету между средним и указательным, он протягивает руку и подушечкой большого пальца разглаживает складки у Сяо между бровей; улыбается: — Не хмурься. А то будут морщины, — и сам слегка хмурится, надув губы. — Я не хмурюсь. Итэр усмехается и смотрит в сторону, стряхивая пепел. Сегодняшнего солнца осталось ровно на восемь минут. Альбедо очень любит рисовать небо. Красочно, полноценно, не просто одноцветный набросок карандашом, у него для этого даже есть отдельный скетчбук. Только есть в этом хобби одна интересная особенность: он всегда рисует его в реальном времени. Пока облако в форме сосновой ветви не исчезнет за горизонтом, пока последние клубы закатного дыма не растворятся в ночи или пока радуга после грозы окончательно не рассеется. Поэтому его рисунки иногда могут заканчиваться на середине страницы, и Итэру кажется, что это самое удивительное, что он когда-либо видел. Ему так жаль, что сам он не художник, хотя, наверное, единственное, что он бы рисовал тогда, это Сяо, цветы и небо. Три самые любимые его вещи, и все они умещаются в одних янтарного цвета глазах: и майские одуванчики, и закат тысячи солнц. На нём новая толстовка, Итэр подмечает, по счёту уже, наверное, миллионная, тем не менее, раньше он её не видел. Сяо всегда в них, поэтому едва ли кто-то знает, что под — у него две большие татуировки на руке и на спине. А Итэр вот знает. Странно. Неужели с заходом солнца стало так холодно, что покраснели даже щёки? Он делает последнюю затяжку, тушит сигарету и щелчком пальцев выбрасывает её прямиком в урну сбоку от качелей. Иногда Итэр крадёт у него толстовки, однако, а Сяо крадёт у Итэра его свитера, что не может не вызывать удивления у друзей и знакомых, пусть все давно всё знают, хотя никто ничего никому не говорил. Но не приведи господь кто-то вроде Ху Тао упустит возможность прокомментировать данное событие с искромётно язвительной лекцией об опасности незащищённого секса, например. Итэр не против: Сяо отвечает ей, что «некрофилок не спрашивали», но всё равно краснеет до кончиков ушей — слишком очаровательно, так что Итэр должен сказать ей спасибо. Ему идут светлые цвета и мягкие вещи, как бы тот ни отнекивался, Итэр даже шутил пару раз о том, как надеется, что Сяо однажды дорастёт до кражи одного из его коротких топов. То, что в каждой шутке есть доля правды, другим знать не обязательно. Он не замечает, как слишком сильно уходит в себя, и возвращается в реальность, когда солнце уже село. — Может, пойдём уже? Становится холодно. — Боишься замёрзнуть, не иначе? Голос Сяо звучит тихо и мягко рядом с его ухом, но и правда немного дрожит. В отличие от Итэра, который почти никогда не чувствует холода, у Сяо холодные руки даже летом. Но это не единственная причина, почему из своих толстовок он никогда не выбирается. — Да, боюсь стать для Ху Тао объектом дипломной работы. Итэр щурится и хмурит брови в попытках вспомнить: — А чем она вообще занимается? Сяо крутит головой и отвечает ещё до того, как он закончит: — Лучше даже не спрашивай. Итэр смеётся. Если у Сяо под толстовкой ещё водолазка и футболка, то свитер Итэра едва ли можно назвать хотя бы немного защищающим от холода. Большой и широкий, с крупной вязкой, под который нужно надевать что-то, чтобы не замёрзнуть, но Итэр не утруждает себя; не закрывает шею, ключицы и часть плеча, рукава задираются и обнажают запястья. Сяо ёжится, то ли от вида, как ветер касается всех открытых участков кожи и забирается под свитер, то ли от того, как хотел бы быть на его месте. Итэр складывает вещи в рюкзак и накрывает тёплыми ладонями руки Сяо, сжатые в кулаки внутри карманов толстовки, а потом одну из них поднимает и кладёт ему на лоб: — И правда холодные. Ты себя хорошо чувствуешь? Температуры нет? — А ты? Это не я тут не чувствую холода и не хочу теплее одеваться, а холод-то, он есть. Вот замёрзнешь так когда-нибудь, не почувствовав, и что я буду делать? Итэру хочется его обнять. — Ху Тао предлагала купоны из похоронного бюро, два гроба по цене одного. Сяо хочется его ударить. Итэр чувствует агрессивные вибрации, исходящие от него, поэтому спешит реабилитироваться или хотя бы сбежать: — Ладно-ладно, идём греться. Он берёт в одну руку рюкзак, во вторую — ладонь Сяо и встаёт с качелей. Сяо едва успевает схватить свободной рукой букет одуванчиков. Этим вечером мёрзнуть не будет никто.