Куро×2

      Куромаку провёл пять часов без сознания. Пять часов, в течение которых он жил больше, чем когда-либо. Как оказалось, даже мысленное возвращение в прошлое может обернуться невероятным приключением. Правда, в его случае приключения никакого и не было: была только весна, наступление которой можно было безошибочно определить по ранним рассветам, ласковому ветерку, аромату пригретого солнцем асфальта и непродолжительной аллергии, которая, пожалуй, была единственной неприятностью, постигшей Трефа в эти дни. Куромаку много чихал и кашлял, натирая раскрасневшийся нос до блеска. От помощи в виде таблеток он отказался наотрез, аргументируя это тем, что у него очень сложный организм, да и почихать денёк-другой лучше, чем терпеть острую переломную боль.

***

Час 1-й. Понедельник

      Куромаку стоит перед зеркалом, с недоверием всматриваясь в собственное отражение. Как-то странно получается: встречаясь взглядом с этими острыми серыми глазами, ему хочется отвернуться. Пленник, заключённый в зеркале — это не он. Куро отказывается верить в то, что видит. Да и не всякое зрелище можно назвать правдой: иллюзия, мираж, игра воображения? — Всё не то. Отчего-то мерещится ему одна и та же картина: альпинист, истомленный дорогой и облачённый в густой зимний пуховик с ранцем на плечах — он рассыпает за собой звёзды, будто может запросто взять охапку и разбросать пригоршню ярких метеоров, как Зонтик — праздничное конфетти. Картина цепляет, а герой отталкивает. Куромаку с трудом узнаёт себя в этом сосредоточенном лице, искажённом болезненной гримасой. — Куро, долго ты там? — Почти закончил. — А я знаю, чем ты занимаешься. — Ну и чем же? — А вот выходи, и я тебе скажу. Куромаку приотворяет дверь, лицом к лицу сталкиваясь с Куро-младшим. Отчего-то тот выглядит печальным, будто насупленным. «Разве я его чем-то обидел?» Мальчик ничего не говорит, молча протягивая старшему клону пиджак: — У тебя во внутреннем кармане дырка. Неужели Фёдор этого не заметил? — Наверное недоглядел, всякое бывает, — Куромаку с улыбкой выхватывает пиджак из детских рук, чувствуя на ладонях неприятную потливость. «Отчего же ты волнуешься, глупый?» Куро в жизни в голову бы не пришло назвать себя глупым. Новая реальность меняет его до неузнаваемости… И, надо сказать, ему это нравится.

***

Час 2-й. Вторник

      После последнего звонка Куро-младший пулей вылетает из школы, падая в «отцовские» объятия. Ещё накануне оба Короля условились, что в глазах общественности они объявят друг друга отцом и сыном. «Общественность» против подобной закономерности не возражала. Учителя приветливо встречали Куро-«папу», сияя любезными улыбками. Куро и сам принялся отвечать на приветствия, поначалу натянуто улыбаясь, после — естественно и непринуждённо, временами даже подмигивая учителям или одаривая младших ребят тёплым рукопожатием. В этот раз «сынишка» пожаловал не с пустыми руками: в измазанных известью ладонях он сжимал целую пригоршню пёстрых, как разноцветные леденцы, мелков. Куромаку никогда не рисовал мелками, лишь с издали наблюдая эту простую, но очевидно приятную забаву. Прямо на его глазах малыши расписывали асфальт солнышками безо всякой симметрии, непропорциональными зайчиками, кошками и человечками, а ещё зачем-то вычерчивали кривую таблицу, каждый блок которой украшала косая цифра. — Порисовать хочешь? — с лёгким удивлением осведомился Куро, глядя как младший расчерчивает на мелкие клеточки асфальт. — Вот ещё! Хочу потренироваться в решении уравнений, — мальчик отвечал таким тоном, словно ответ на этот вопрос был очевиден, и он никак не ожидал, что старший подумает как-то иначе: — Неужели ты бы стал такими глупостями заниматься?       Куромаку неопределённо махнул рукой: «А может и стал бы». Недолго думая, он присел рядом с младшим на корточки, захватив в руку цветной мелок (поярче, да поцветастее), и принялся выводить свой замысловатый рисунок. Прохожие изредка оборачивались на них обоих, с улыбкой подталкивая друг друга локтями. Оба были настолько погружены в своё занятие, что и не заметили, как по бокам примостились другие ребята. Как ни странно, те принялись помогать не однокласснику, а его «отцу», оставив Куро-младшего в стороне вершить свою геометрию. Совсем скоро цепочку безвкусно выведенных уравнений усеял целый звездопад кварцевых, лимонно-жёлтых, насыщенно-синих и серебристо-серых звёзд.

***

Час 3-й. Среда

      Куро-младший вернулся домой позже обычного. Ещё из прихожей послышались его тяжёлые шаги, а Куромаку — далеко не из тех, кто даёт волю своему гневу. Гнев Трефового короля обычно тихий, взвешенный и молчаливый. Поток словесной брани и рукоприкладство недопустимы: Маку не даёт воли кулакам, направляя свой гнев в русло усердной и сосредоточенной работы. — Что-то случилось? — Ещё как случилось, — угрюмо заключил Треф, — очередной день прошёл впустую. — А поподробнее? — Какие тебе ещё нужны подробности? — отрезал Маку. — Продуктивность спа́ла на 35%, что ни день — сплошные убытки! Сколько я не прилагаю усилий, учителя всё ещё недовольны моей работой. Сил моих больше не-е-ет! Белокурый прислонился спиной к стене и сердито скрестил руки на груди, упершись подбородком в грудь. Очки съехали на кончик носа, с грацией бабочки описав в воздухе зигзаг, и тут же с треском повалились на пол. Куромаку не мог оставаться в стороне: он ни разу не замечал за собой подобных порывов. Накопившаяся агрессия обернулась разбитыми очками, и по подбородку юного Трефа, одна за другой, покатились непрошенные слёзы. «Чего ж ты плачешь, глупый? Не всё так плохо, очки можно вернуть в прежнее состояние. Мы их ещё усовершенствуем». Куро-«папа» принялся Трефа успокаивать, но тот продолжал безутешно плакать. Очки — часть его самого, и хотя зрение у Фёдора приличное, Куромаку без очков никак не может. Даже если их поломка не входила в число бедствий стихийного масштаба, Куро чувствовал жгучую боль за младшего, готовый тут же расплатиться своими собственными очками. — Ну-ну, успокойся, я… Я что-нибудь придумаю. А пока… Мои возьми. Куромаку осторожно снял своё пенсне и поместил на близстоящий журнальный столик. Мальчик тут же успокоился, утёр слёзы рукавом и неуверенно прошествовал за очками, попутно наступив «отцу» на ногу. Тихонько вскрикнув, Куро поморщился от пронзительной боли, но ничего не сказал. Он вообще старался как можно меньше обращать внимания на болезненное покалывание в ноге, не зная истинной причины, породившей эти ощущения. Временами он смутно о ней догадывался, но любые догадки тут же отсеивал: он подумает об этом когда-нибудь после… Потом, когда сможет и захочет думать об этом. — Я похож на тряпку, веду себя, как самый настоящий Зонт. Такой же нытик, ни на что не годная плакса!       Эти слова пришлись на плечи Куромаку ударом. Он не был высокого мнения о способностях своего валета, но и «тряпкой» его назвать язык не поворачивался. Иногда успехи Зонтика его приятно поражали, изредка — серьёзно озадачивали. В этом мире Зонтика никто не поддерживал: каждую перемену патлатый уходил в туалет, проливая горькие слёзы, беспомощно бранясь на свой ничтожный характер. Годы совместного заточения сплотили короля и валета: долгое время Куромаку искал к нему подход, подступаясь то с одной, то с другой стороны; чередуя строгость с лаской, равнодушие — с неподдельным участием. Зонтику не потребовалось много времени, чтобы к нему привязаться. Валет и сам не заметил, как приник к тому всей своей душой и какой преданностью светились его кроткие глаза, когда разговор с Клеопатрой или Хелен касался Трефового короля. — Не смей так говорить, слышишь? На тебя возложена большая ответственность за этого мальчишку. Слабый он или нет — уже не тебе решать. Но именно тебе придётся о нём позаботиться. Не дожидаясь ответа, Куромаку бережно протянул к тому руки, заключив уязвимого, ещё сопящего Трефа в свои крепкие, покровительственные объятия.

***

Час 4-й. Четверг

      Куромаку направлялся в школу, намереваясь встретить младшего и забрать на очередную прогулку. Для обоих эти встречи стали приятной привычкой, и оба с радостью присоединили её к числу прочих привычек: вредных и не очень. Между прочим, Куро всерьёз вознамерился отучить младшего от покусывания карандашей и ручек, потому что это не только негигиенично, но и нелицеприятно. Младший Треф, в свою очередь, пообещал, что он пойдёт на компромисс только в том случае, если Куромаку прекратит смотреться в зеркало. Куро отклонил сомнительные условия, не поскупившись на смекалку: с этого дня каждый обглоданный карандаш в школьном пенале был покрыт щедрым слоем горького медицинского лака. С тех пор Куромаку всё утро помышлял о том, с какой торжественностью он смерит взглядом «сына», когда тот выйдет ему навстречу с надутыми от раздражения щеками.       Время шло, а Куро-младший так и не появился. Но и ожидание Трефа не было напрасным: настойчивое терпение было сполна вознаграждено появлением неожиданного гостя и… старого знакомого. —…Зонтик? — В-вы… Вы это ко мне, что ли? — Определённо к тебе! — Простите, я с незнакомцами не разговариваю… — мальчик запустил руку во встрёпанные волосы и неловко потупился. Судя по всему, ему не хотелось этой встречи, но тот был слишком вежливым и робким, чтобы как-то заявить о своих желаниях. — Я… Я н-не незнакомец, Зонтик! Я — Куро! «Куромаку», помнишь такого? — Не может быть. Лжёшь! — Я не умею лгать, Зонтик. Как же ты не помнишь? — Трефовый король может и не умеет, а тебя кто знает? Может ты один из тех задир, что меня разыгрывают? Мне и с н-ними проблем хватает, не видишь… Зонтик оттянул краешек воротника, слегка обнажив ключицу — поверх болезненно-бледной кожи пестрел налитый кровью синяк. Видимо, не первой свежести. Новые мальчик не показывает — боится. Да и неловко как-то перед старшими выставлять напоказ свои увечья. Казалось, ему и сейчас даётся это с трудом, но с кем ему ещё делиться?.. Зонтику терять нечего: он в свой карточный мир засядет и дело с концом. А вот в голове Куромаку накопилась дюжина вопросов к этому мальчику, и Треф никак не мог сообразить, какой же из них подтолкнёт ребёнка к доверительной беседе с незнакомцем. — А хочешь я… угощу тебя мороженым? Зонтик едва заметно кивнул головой, так и не определившись с ответом. С одной стороны — страх перед незнакомцем, со другой — сладкое, подтаявшее лакомство с привкусом сливок и кисловатого черничного джема. Куромаку так вообще не пробовал мороженого ни разу в жизни: вот и узнает, так ли хорош на вкус этот десерт из царства вечной прохлады.       Нетерпеливых клиентов не заставили долго ждать. Вскоре, перед Зонтиком красовалась стеклянная вазочка, доверху наполненная мягким сливочным пломбиром с прослойкой из засахаренной черники. Куромаку остановил выбор на чём-то более простом и безопасном, что вызовет минимум новых ощущений, и эскимо под это описание идеально подходит. — И кто это с тобой так обошёлся? Зонтик молчаливо месил дорожками подтаявший пломбир, с поистине детским упрямством отказываясь удовлетворить чужое любопытство. Да и простое ли это было любопытство?.. — Зонтик, если тебя кто-то обижает, ты обязан поставить Фёдора в известность. Или кого-нибудь из братьев, по крайней мере… Ну или хотя бы меня. Мальчик поднял глаза на Трефа, испуганно и неохотно взирая на того из-под ниспадавшей бирюзовой чёлки. Как будто в этом взгляде сосредоточилось всё недоверие и трепет, свойственные его натуре, и в то же время, где-то в глубине этих глаз мерцала едва зажжённая надежда — надежда на то, что обижать его больше не будут, и обязательно найдётся тот, кто подтолкнёт его быть чуточку увереннее перед обществом или хотя бы перед самим собой. — Куромаку меня слушать не станет. Он слишком занят собой, чтобы видеть дальше собственного носа. — Я уверен, этот Куромаку не так уж и плох. Наверняка он прилагает колоссальные усилия, чтобы стать лучше для тебя… Разве ты не видишь? В ответ — всё то же настойчивое молчание. — Разве он ни разу не заботился о тебе, Зонтик? Куромаку хотя бы раз защищал тебя?.. В голове маячила настойчивая фраза: «Он слишком занят собой, чтобы видеть дальше собственного носа». Неужели он правда был таким?.. Или ничего не поменялось? — Ешь своё мороженое… Оно у тебя почти растаяло. Куромаку послушно распаковал своё эскимо, но вкуса не почувствовал. И дело наверняка было не в пломбире и даже не в шоколаде, ибо и то и другое были высшего качества и обошлись ему недёшево. Дело было только в нём самом, а именно: впервые Куромаку ясно ощутил, что ему пора возвращаться домой.

***

Час 5-й. Пятница

— Куро-младший, слезай оттуда немедленно! — А вот не слезу. — Это уже совсем не смешно! Почему ты меня не слушаешь? Почему делаешь мне назло? — Мне всё Зонтик рассказал. Я чувствовал: ещё давно в тебе заметил, что ты хочешь уйти. Хочешь вернуться к старому порядку, к старой жизни. Тебе безразличны мы и наша судьба — да что уж там! Тебе нет дела даже до самого себя!..       Куромаку беспомощно взирал на эту картину, не в силах что-либо сделать. Прямо на его глазах младший взбирался по высокому дереву, ветки которого издавна слыли излюбленным местом школьников для игры в «скалолазов». С самой верхушки дерева открывался изумительный вид на стадион и маленькую аллею, обрамлённую сиреневым кустарником. Говорят, если обнаружить в соцветии сирени цветок с пятью лепестками, можно загадать желание. Во время их первой (и последней) прогулки, Зонтик как раз нашёл такой цветок и, хотя Треф всеми силами возражал против поедания «трофея», мальчик тут же проглотил его, шепотом озвучив своё сокровенное желание: «Желаю, чтобы Куромаку однажды стал таким же, как этот добрый незнакомец».

***

— Куро, прошу, слезь сейчас же! На основе чего ты сделал такие выводы? — Не задавай глупых вопросов! Ты — это я. Неужели ты думал, мы не чувствуем одного и того же?.. — Я… Я не подумал, что такое возможно. Мне здесь нравилось и даже очень, но я… Я нужен не здесь. Моё место в карточном мире: рядом с Куроном, рядом с Зонтиком и… другими. — Зачастую ты думаешь слишком много, но иногда — не думаешь вообще. — И чего же ты хочешь этим добиться? В чём твоя выгода?.. — Нет никакой выгоды, Куро! Ты — лучшая моя половина. Ты не такой, как я: ты понимающий, заботливый, ты… Ты настоящий! Изо дня в день Фёдор берёт в руки эти проклятые карты, вызывая одного из нас (по большей части меня, ведь я же умный!) Зонтик меня боится, братья кличут занудой, учителя не прощают ошибок, и ни разу никто меня не поддерживал. Да что там братья! Ни один из них не будет со мною на протяжении всей моей жизни. Будешь только ты… Но и ты уходишь. — Но я ведь делаю это ради тебя, Куро! Ради… Нас с тобой, как ты не понимаешь? — Всё, что ты делал до сих пор, было исключительно ради твоей выгоды. А я… Я привязался к тебе, впервые за долгое время я почувствовал к себе что-то кроме отвращения за свои ошибки. Ты отнёсся ко мне, как к человеку.       Задул прохладный ветер, и на белокурые волосы опустилось несколько крупных снежинок. Куромаку знобило. Время было на исходе. — Что будет, если я останусь? — голос зазвучал грубее; охрипло горло, захваченное тёплым воротником. — Вечная свобода. Прогулки с Зонтиком и поиск «счастливого» цветка сирени. Расписанный мелками асфальт — да много чего, если ты этого захочешь. — А если уйд-       Куро не договорил: ногу пронзила острая боль, и Треф бессильно опустился на колено. Едва начавшийся снегопад сменился снежной бурей, завывавшей неподалёку в опасной близости от одиноко стоящего дерева, на верхушке которого восседал его младший предшественник — потерянный подросток; сухая и расчётливая половина, запутавшаяся в паутине строгих вычислений и потерянных надежд. — Если уйдёшь, то снова станешь пленником. Ты так мне ничего не рассказал, а я и не спрашивал: знал, что ты захочешь вернуться. Слишком велик соблазн сбежать от самого себя, не правда ли?..       Куромаку не наградил его ответом: пришло время возвращаться домой.

***

      Нога болит. Буря усилилась. Темнеет. «Если я прямо сейчас тут упаду, меня никто не найдёт».       Дерево пошатнулось. «У тебя просто нет выбора… Или всё закончится здесь».       Раздался оглушительный треск. «Ты должен… Д о л ж е н…»       Кто-то пронзительно закричал, обдирая ладони в кровь. Куромаку вытянул руки вперёд: между ним и реальностью — всего один шаг. На размышления — минута. «Я тебя поймаю».       На руки приземлилось что-то мягкое и тяжёлое; кто-то судорожно обхватил Куромаку за шею, с надрывным плачем уткнувшись тому в грудь. Куромаку крепко обнял мальчика, придерживая за спину обеими руками, и зарывшись лицом в облачко пышных белесых волос, усеянных редкими снежинками. К ногам небрежно посыпался снег, и на месте сияющих кварцевых звёздочек сквозь пуховую перину пробились молодые ростки зелени. «Свет? Трава? Я не брежу?».       Вдали забрезжил свет, за спиной вытянулись вершины горного перевала. Тьма сомкнулась кольцом, и Куромаку вступил в царство напряжённой тишины. «Ты спас не меня, Куромаку… Ты должен был догадаться, что спасал самого себя».

***

      Куромаку не помнил о том, как его подхватили на руки, чтобы вытащить из снежной засады; после — осторожно раздели, бережно обработали раны и просушили одежду. Куро не помнил, как омыли его разгорячённое тело и облачили того в чистый халат, позаботившись о том, чтобы грудь и шея Трефа были обработаны мазью. Забылся привкус целебного отвара на губах, и шероховатость бинта, укутывающего ногу. Последние пять часов выветрились из его сознания вместе со снегом — он похоронил их на привале.       Куромаку очнулся совсем внезапно, обнаружив себя в сухой чистой постели. Голова прояснилась, заработал мыслительный механизм, отсеивая ложные воспоминания на задворки памяти. — Нога всё ещё повреждена и… Она в гипсе? Этого я уже не помню. Треф недоумевал, какой тайной были окутаны события, произошедшие с той роковой минуты; но тут же сходу получил ответ на свой вопрос, рассеяв все возможные сомнения. «Тебе придётся какое-то время походить в гипсе и с этим костылём», — зазвучал вкрадчивый голос чужеземного лекаря: — Лечит болезни врач, но излечивает природа.