Ненавидеть и (со)жалеть

— ...Скоро посадка. — Хорошо, удачного полёта. Люблю тебя, давай, — и замирает ошарашенно. — Что? — переспрашивает Чонгук. — Что ты только что сказал? — О чём ты? — как будто бы не понимает. — Ладно, — младший сопит недовольно в трубку. — Я должен идти, до встречи. — До встречи. Жду. Тэхён откладывает телефон, пачкая его в масле, и вздыхает. Готовка — не его. Как только Чонгук делает всё это? «Люблю тебя» пролетает между прожаркой мяса и перемешиванием риса. «Люблю тебя» — это честно. Неосознанно сказано. Не врёт. Они столько дружили, прежде чем... началось. И, конечно, они говорили друг другу такие сильные слова. Только сейчас... Сейчас это другое. Сейчас, когда Тэхён стоит в зале аэропорта, высматривая своего Чонгука, он жутко волнуется, ходит туда-сюда и терзает нижнюю губу зубами. Спустя время появляется Чонгук, прерывая волнение и вместе с тем увеличивая его в стократ. Замечает парня в густой суматохе людей и срывается к нему, оставляя чемодан катиться медленно следом. Чонгук налетает на Тэхёна, тот от радостного напора чуть ли не падает, но удерживается и удерживает Чонгука, руками под бёдра, что крепко стискивают его бока. — И я! И я люблю тебя, — громкое, но растворяется в общем шуме — люди заняты спешкой, а потому не замечают, как двое до безумия соскучившихся парней целуются кротко. Может и замечают, но, честно, сейчас не до них. — Поехали домой, — Тэхён не отпускает, обнимает за талию, когда Чонгук ногами опускается на земь. — Приставка тебя заждалась. — А ты? — выпрашивает Чонгук признание, следуя за старшим к выходу. — А я — умереть как, — он приостанавливается, вдыхая аромат пушистых волос. — Правда! Думал не дождусь! Не веришь? — Конечно верю. Потому что Чонгуку тоже было трудно. Другая страна, чужие люди, Тэхён — не рядом. Последнее, пожалуй, труднее всего. Так давно всюду вместе, а как покорять вершины — одному. Но пока Тэхён горд — и этого достаточно. — Достаточно, — останавливает Чонгук Тэхёна, заботливо накладывающего порцию. — Спасибо, я мог сам. — Не запрещай мне ухаживать за тобой, — накладывает себе и отставляет лишнее, краем глаза проверяя, чтобы все свечи, расставленные по кухне, горели. — Ну-с, — дегустатор этого вечера не без интереса принимается за рис, но, как только крупа оказывается во рту, его лицо каменеет. — Вкусно. Только соли маловато. Тэхён зардирается и тоже пробует. — Маловато? — мгновенно возмущается. — Я слишком пересолил! — выплёвывает в салфетку. — Влюбился, что ли? — издевательски щурится младший, принимаясь за мясо. — А сам как думаешь? — Тэхён надеется, что с мясом удалось. — А вот это уже ничего, — Чонгук искренне смакует кусочек и блаженно прикрывает глаза. Тэхён с опаской кусает тоже. — И правда, — кажется, сам удивляется хорошему результату. — Круто, — прерывает долгую тишину Чонгук, одобрительно кивает, осматриваясь. — Ты прям воспроизвёл тот вечер. — Да, потому что он важен для наших отношений, — Тэхён серьёзен в намерениях. — Ага, ты тогда ещё узнал, что бывший тебе изменил, и потом отходил после пьянки, — между тем замечает младший. Тэхён мрачнеет. — Прошлое остаётся в прошлом. Тот вечер послужил началом кое-чего значимого. — Быстро, не так ли? — едко говорит Чонгук, заканчивая с мясом и больше не притронувшись к рису. — Да что за херня, Чон Чонгук!? — Тэхён злится на неожиданно изменившуюся обстановку. — Я нервничаю, окей? — он раздосадованно вскидывает руки, подрывается из-за стола и мечется по комнате, стараясь успокоиться. Взгляд вылавливает приставку у дивана, которую видно в дверном проёме. Чонгук играл в неё, пока Тэхён разбирался с обедом. Ни один рекорд не был побит за время его отсутствия. — Дурак, — Тэхён встаёт и подходит к Чонгуку, чтобы притянуть того одной рукой за шею. — Прости-прости-прости, — младший утыкается ему в грудь, от чего многочисленные извинения приглушаются. — Мы... Были всё это время на расстоянии. Я не могу быть уверен, что всё нормально. — Эй, — он отстраняет Чонгука от себя, заправляет выбившуюся прядь за покрасневшее ушко и вкрадчиво смотрит в его стеклянные глаза. — Я люблю тебя, — костяшками указательного и среднего пальцев гладит щёку, и Чонгук льнёт к его прикосновениям. Чонгук знает Тэхёна давно и знает, что тот не привык лгать, поэтому сомнений, что он говорит правду, быть не может. И быть не могло, на самом деле. Человек, который не любит, не будет смотреть на тебя так преданно и целовать так уповательно, тем более. А Тэхён именно так и смотрит. И, Господи, целует несомненно с чувством. Он настойчив, хватает Чонгука ладонями по обе стороны шеи и проезжается большими пальцами по острой линии челюсти парня. Так странно, они танцуют этот танец всего второй раз, но вряд ли Чонгук и его тело смогут когда-либо реагировать на язык Тэхёна в собственном рту, на его щекотливые прикосновения так, чтобы по итогу не расплавиться. Тэхён настойчив, он напирает, заставляет Чонгука пятиться к выходу из кухни, в сторону спальни, где ледяная постель ждёт их оголодавшегося пламени. Чонгук доверяет Тэхёну, пока тот ведёт его, но всё равно ударяется о стенку, не вписавшись в дверной проём спальни. И даже тогда они не останавливаются, переходят на то, что действительно можно назвать жадным. Тэхён, вдоволь истерзав сочные губы с родинкой внизу (Чонгук чувствует, как сильно они налились, когда проводит языком по нижней, слизывая вкус их воссоединения), спускается по подбородку и ниже. Как бы не свихнуться, когда тебе языком играются там, где шея переходит в плечо, и метят-метят-метят засосами? Вот и Чонгук не знает, но откидывает голову сильнее, чтобы больше-больше-больше. Получить больше мешает футболка — так к чёрту её. Его ватные, дрожащие ноги (он очень возбуждён в эту секунду) шагают совсем неважно, и только с помощью поддерживающих рук удаётся добраться до цели без падений. Тэхён подхватывает Чонгука и несколько сильно подкидывает на кровать, из-за чего младший тонко вскрикивает. Тэхён такой тип людей, которые шутят почти всегда, какое бы дерьмо в жизни ни случилось. Он относится ко многим вещам с шуткой, но в этот самый момент Чонгук не видит ровным счётом ничего смешного. Однако Тэхёна веселит то, что Чонгук всем своим видом отчаянно показывает, как сильно скучал по нему. Чонгук настырно дрыгается, стягивая с себя мешающие штаны, и когда ему это удаётся, его и без того большие глаза расширяются, а не раз облизанные губы начинают подрагивать. — Тэхёни-хён, ты можешь поторопиться? — он говорит это немного разбито. И, похоже, это заставляет Тэхёна прекратить любоваться таким старательным Чонгуком и всё же поспешить. Он стягивает с себя джинсы, путаясь в правой колошине, но справляется и забирается на кровать, где перед ним предстала восхитительная картина. Не маслом, но полная его личной любви. Тэхён не собирается больше медлить, не тогда, когда пятнышко на боксёрах младшего уже слишком заметное, чтобы тотчас не помочь ему с этим. Старший стягивает оставшуюся одежду с мелко подрагивающих ног, и Чонгук робко сводит колени. — Ты противоречишь сам себе, — конечно, от озадаченного взгляда Тэхёна не ушло то, насколько Чонгук твёрдый для него. Ким надавливает на колени, и они с лёгкостью поддаются. Тэхён берёт откуда-то смазку и пододвигается ближе. Ближе-ближе-ближе. — Расслабься, лучший, — его лицо неожиданно оказывается близко. Он затягивает в поцелуй, сладко тягучий, и до того нежный, что Чонгук капризно хнычет. А длинные пальцы тем временем находят сжимающуюся дырочку. Чонгук ведь правда скучал. И ждал. Сильно-сильно. Тэхён всё ещё близок к его лицу, с которого краска, кажется, не собирается сходить. Эта ухмылка чересчур рядом, и Чонгуку становится физически плохо от неё. Тэхён соврёт, если скажет, что не удивлён пробке. Он смущён и решает спрятать смущение в поцелуях. Спускается к вздымающейся груди, где сердце бьётся для него. Целует его через чернила, наполненные смыслом для них двоих, и не может задержать своё рвущееся счастье в сжатых на рёбрах руках. Счастье вырывается из пальцев, гладит шёлковую кожу молодого парня, и в собственном сердце становится тепло. Чонгук делает его таким, и Тэхён не может этому сопротивляться. — Ну и как тебе турбулентность? — заинтересованно смотрит на младшего, пока выцеловывает низ живота. — Ощущения вообще зашиб... Ох, — высвобождается из горла рваным-протяжным, когда Тэхён добирается до внутренней стороны бедёр и целует там, опасно близко. Опасно близко к изнывающему члену. С теми ощущениями, что сейчас дарит ему Тэхён, тряска в самолёте с пробкой в заднице и рядом не стояла. Тэхён возвращается к покрывшемуся капельками пота личику младшего — вероятно, от того, насколько он взбудоражен происходящим,— и принимается выцеловывать и его тоже, как грудь, живот и бёдра минутами ранее. Мягко, чуть касаясь суховатыми губами, от чего все чувства Чонгука обостряются. Чон не ожидает, что пробку-алмазик хён вытянет так легко, не церемонясь и не колеблясь. Та глухо падает в унисон со стуком бешеного сердца. Обоих. Обилие смазки хлюпает, но пальцы вытечь не дают. Даже разрабатывает его Тэхён с чистой заботой, хотя Чонгук подготовлен, и подготовлен специально, чтобы поскорее приступить. Но Тэхён не спеша раздвигает стенки на манер ножниц, и Чонгуку остаётся только выть. Он воет, скулит и просит. — Ты можешь, Тэхёни-хён, пожалуйста, — он пытается отодвинуться, несмотря на то, что дискомфорт преодолён. Тэхён скучал. Он сходил с ума, в самом деле. Всё это время он чувствовал себя одиноким. Ким Тэхён одинок без Чон Чонгука. Одним знаменательным вечером, во мраке свечей (потому что лампочка перегорела, а он не поменял на новую — времени не было) он осмелел, поцеловал, обозначил. Я больше не хочу быть рядом с тобой, но одиноким. Знаменательный был вечер, горящий огнём свечи. Он не одинок. Сейчас — нет. Тэхён понимает это по тому, как Чонгук тянется к нему, когда он, сняв своё белье, пристраивается между его ног. — Я так тосковал по тебе, — лепечет Чонгук, прикрыв глаза. Ни одно место не может привязать к себе. Привязывают к себе люди. Поэтому он бы не захотел остаться за границей, даже если бы ему предложили (а ему предложили, только Тэхёну об этом необязательно знать). Потому что привязывают к себе люди. Люди делают место. Люди наполняют дом всеми теми вещами, которые им свойственны. И дом Чонгука — это Тэхён. Чонгук предпочитает не думать, каков бы был его выбор, не случись той ночи между ними, но всё равно иногда думает об этом. — Я боялся не дождаться тебя, — признаваясь, Тэхён осторожно входит, чем выбивает из Чонгука лишние мысли (ему правда не стоит быть озадаченным этим, свой выбор он уже сделал). — А я, — он, старающийся принять в себя всю длину возбуждённой плоти, облизывает измученные губы. Прерывается, делает глубокий вдох, — а я боялся, что ты не дождёшься. Они мягко целуются без привлечения языка, мажут поверхностью размякших губ, как бы принося извинение за обидное недоверие. Тэхён начинает двигаться, и Чонгук забавно охает, хватается ладошками за сведённые в напряжении лопатки и безвредно царапает подушечками кожу, пока Тэхён устанавливает темп. — Как бы то ни было, — голос Тэхёна приобретает хрипотцу, которая так нравится Чонгуку, — сейчас мы здесь и мы вместе. Они двигаются друг другу навстречу, — Чонгук подмахивает тазом, не давая старшему выйти полностью и вбиваясь в охватившую член руку — они горят от простого осознания. Вместе. Последний год дружбы выдался нелёгким, ведь не давал даже надежды на то, что они будут. Будут вместе. Вот так, телами, или хотя бы взаимностью. Стоило быть смелее. Сейчас они развязны друг с другом, и былые заморочки кажутся пустяковым. Они открыты друг перед другом. Они сплетаются руками, сплетаются и татуировками, когда Тэхён, родной и близкий к тому, чтобы поддаться тугости стенок, наваливается грудью на Чонгука. — Я люблю тебя, — Чонгук наконец смелый, но такой очарованный своим Тэхёном, и такой очаровательный, когда узел внизу ослабевает и он, заломив брови, изливается в ласковую руку. Тэхён очарован своим Чонгуком, поэтому через некоторое время кончает и он, разделяя туманность оргазма. Ты делаешь меня сентиментальным. Ты знаешь, как я люблю тебя? Верь мне.