Ненавидеть и (со)жалеть

— Ненавижу, ненавижу, ненавижу, — Тэхён бьёт кулаками по столешнице, и та пронзительно звенит под его злостью. Чонгук, сидящий напротив, вздрагивает каждый раз. Но пережидает, а потом просит ровно: — Ешь. Остынет. Как ни странно, его слушаются. Они ужинают при свечах. Это потому что лампочка всё же перегорела, а Тэхён не спешит менять на новую. Времени особо не было: узнал, что парень изменил, потом ушёл в запой на сутки, а теперь вот — прямиком из душа суп, заботливо сваренный лучшим другом, который и выловил его из состояния «обречённо пьяного и никому ненужного». — Как ты думаешь, — между сёрбаньем спрашивает, — стоит ли разбираться с этим? Или просто оборвать все связи? Не будет ли это слишком по-детски? — Твой парень, ты и решай, ребёнок, — хмыкает младший. — Эй, а сам-то! — отвешивает щелбан, и покалеченный лоб хмурится. Тэхён съедает суп полностью, отодвигает пустую тарелку, а потом выдаёт так просто: — А теперь десерт. Хорошо, что Чонгук сделал вдох. Хотя откуда ему было знать, что Тэхён притянет его за затылок через стол и поцелует. Горько. Обидно. Яростно целует. Сразу силу проявляет. И Чонгук под ней ломается. Торопно обходит стол и падает в чужие руки, которые подхватывают за задницу и усаживают на отполированное дерево. Чонгук принюхивается, чтобы если что уловить запах гари, но в нос врывается только запах близости. Безвозвратной близости. Руки тоже чувствуют её: кожа под пальцами мягкая. Предплечья старшего крепкие и так хорошо ощущаются под его вспотевшими ладонями. Язык чувствует тоже — чужой язык, и ни один из них не уступает. Низ горит, надавливаемый плотным бедром. Напрасно он боялся обжечься об огонь свечи — те гаснут, оставляя им слепую темень. Зря он не предусмотрел пламя внутри и на коже, от прикосновений шершеватых ладоней. Ладони настойчивы, задирают белоснежную футболку, чтобы сделать с каждой клеточкой младшего то, что делают — невозможно касаться так нежно. — Пожалуйста...— стонет. «Пожалуйста» что? «Остановись, это ошибка»? «Молю, продолжай, пока я не закончусь окончательно»? — «Следуй за сердцем», — выдыхает Тэхён вместе с хрипотцой, очерчивая надпись. — «Береги душу», — не отстаёт. «Парные дружеские татуировки — это круто, скажи?» И правда круто. Круто, когда бережно обводят каждую букву на ребре под сердцем и улыбаются довольно. Властно. Шепчут что-то о вечной связи и прижимаются бедром ближе, о которое Чонгук трётся пахом бессовестно. Круто, когда: — Хороших трахают в спальне. Как же Чонгук глух в этот момент, кто бы знал. Как плавится, когда его кидают на скомканную постель (у Тэхёна всегда проблемы с тем, чтобы её заправить). Как наивен. Кто бы только знал, как сильно он ждал. Ждал, чтобы увидеть блондинистую макушку, пока хён выцеловывает его торс — свою скрытую слабость («может ты перестанешь ходить в спортзал? А то станешь перекаченной свинкой»). Чонгук не понимает, почему должен перестать, когда Тэхён проходится языком по дорожке, достигая пупка и... — Ниже, — он сам не ожидал от себя такой стали в надломленном возбуждением голосе. А Тэхёна это заметно раззадоривает. И поэтому старший поднимается выше, к шее, да. Играется с ним, конечно. Не засасывает вкусную кожу, но вгрызается в неё. — Боже, — всё, что остаётся шептать, задыхаясь от животных ощущений. — Ну почему «Боже»? — Тэхён прерывается, ласково гладит младшего по взмокшим сосульками волосам и тут же хватает болезненно за пряди. — Стони лучше «Тэхёни-хён». На крайний — «папочка». И он стонет. В момент, когда вся одежда уже снята, когда член шлёпает о живот тяжестью, когда аккуратные длинные пальцы проникают в нутро скользкой смазкой, он стонет безутешно, надрывно: — Прошу-у-у, — конец взлетает криком, потому что тройка пальцев находит цель, подкидывая жертву. Ток добегает до конечностей сумасшедше скоро, и побелевшие в костяшках кулаки едва ли не рвут страдающую простынь. — Не так, говорил же, — вряд ли это какой-то важный проступок, но старший в наказание смачно шлёпает его по ягодице, оголяя чувствительность до предела. — Тэхён-а, — он реально захлёбывается в эту минуту желанным именем, и слёзы текут, когда просьба выполняется. Как же давно он ждал, когда его наполнят. Головка (печально облачённая в смазанный латекс) дразнит дырочку, та сжимается. Пусто. — Ну же, Тэхёни-хён, — сквозь зубы, и Тэхён не верит: — Ты такой нетерпеливый, постарайся лучше, — а сам напряжён, руки по обе стороны от распластанного накаченного тела набухают венами, и голос уже не его. Голос зверя, настигшего добычу. — Тэхёни-и-и, — в этот раз получается натурально, ведь как иначе: Тэхён мочку уха прикусывает и языком цепляется за золотую серёжку. — Можешь, когда захочешь, — рык летит мурашками, чуть ли не отвлекая от главного действа. Чонгук просил. Просил и получил немного больше, пусть и отдавая взамен воздух из одурманенных лёгких. Член, умоляемый, входит, задевая глубь, и гибкие позвонки спины хрустят жалобно. И даже если в лёгких оставалось несколько выдохов, то старший ловит их сейчас, примыкая к немо раскрытому рту. Так Чонгук отдаёт последний воздух. Сердце он отдал немногим раньше. Сердце следует, странно глупое, оно бьётся под большой ладонью нового владельца, а тот только: — Я не знал... — И не должен был. Тайн друг от друга у них не было. Кроме одной, или двух, или... Тэхён набирает темп резво, и Чонгуку становится сложно считать количество упрятанных тайн. Одной он делится прямо сейчас, пока ему амплитудно надрачивают в такт: — Ким Тэхён, сукин ты сын, — и старший может заметить, как предистомно сжимаются вокруг его члена раздражённые стенки. — Слишком крепко, — замечает и жмурится, замедляется. — Ты... Боже правый... — Ну почему «Боже»? — возвращает, будучи абсолютно близким. — Достаточно просто «лучший из лучших». Тэхён не будет спорить. Ему хорошо, ему горячо, ему сладостно видеть под собой Чонгука, открывшегося по-новому. — Ждёшь моего разрешения, лучший? Он останавливается после того, как хмыкает это и вскидывает невозможно бровь. И Чонгук, который вот-вот уже было: — Позволь мне, — голоса нет, губы сухо слипшиеся, но его слышат. Церемония выходит серьёзная. Тэхён ставит печать укусом в сосок и снова двигается внутри жаркого плена. Когда разрешение приобретает силу, Чонгука собственные покидают. Выплёскиваются струя за струёй, пачкая скудное пространство между ними. — Послушный малый, — напускное, Тэхён сам уже у финиша. Кубка в этой гонке нет, но есть поцелуй, насыщенный плачем от кайфа и прирученной отдачей. Ослабевший Чонгук ощущает пульсацию внутри и наконец распадается. — Неужели суп получился настолько вкусным? — подначивает. И собирается вновь, когда Тэхён падает рядом, сплетая ноги. Так засыпают, не разбирая где чьё. (Сердце Чон Чонгука у Ким Тэхёна). Тэхён просыпается под трель звонка и, с трудом разлепив глаза, наблюдает свежего, куда-то собранного Чонгука. — Это он. В восемнадцатый раз, — младший берёт с тумбы мобильник и передаёт нужному абоненту. — Ответь ты, — тот не спешит принимать. Младший ведёт плечом, нажимает зелёное: — Он не может говорить, его рот занят моим членом, — и скидывает, не желая разборок. — Классика, — Тэхён хмыкает, удовлетворённый, и без колебаний выключает телефон. Чтобы всякие не доставали. — Ага, — Чонгук между тем продолжает сборы. — Слушай... — старший поднимается с лежачего положения, но его прерывают: — Нет, стой. Это нормально. Так бывает, — взволнованный суетливый растрёпанный Чонгук, ищущий что-то. Тэхён, нагой совсем, встаёт на кровати и сходит на ворс посеревшего от времени ковра. — На сколько билет? — он сковывает сзади по рукам, и Чонгук расслабляется. — Через три часа. — Ты не оставляешь мне ни шанса, — обиженный, он подбородком местится на остывшем плече. — Может, всё-таки останешься? — Мечта, помнишь? — Помню. Конечно помнит. Они долго обсуждали этот шаг. Неизвестно, когда возможность уехать по обмену заграницу предоставится в следующий раз, и предоставится ли вообще. Чонгук этого заслуживает. Разлука меркнет перед страстью к жизни. — Я провожу тебя до аэропорта. В такси едут молча. Вместо них говорят их мизинцы, целующиеся на лакированной коже обшитого сиденья. Глупцы невероятные, если судить по частым взглядам водителя в зеркало заднего вида. В аэропорте молчать становится сложнее. Хочется плакать, особенно, когда Чонгук говорит: — Я тебе оставил приставку. Сохрани её целой к моему возвращению. Тэхён испытывает нужду припасть ко лбу напротив. Он припадает и зарывается пятёрней в загривок, намереваясь запомнить его смоль и мягкость. Отстраняется — запомнить вселенную в чернющих глазах. Когда верно провожает взглядом своё сердце, пока то не скрывается в коридоре, сожалеет об упущенном времени. Ты вынуждаешь меня сожалеть. Ты же знаешь, как я не люблю сожалеть. Ненавижу.