Долбанная Монтана

Играет тихая и спокойная песня, какая-то откровенно сопливая попса, но им нравится, потому что подпевают, справно попадая в слова. Огонь в камине пожирает крупные поленья, языки пламени проглатывает щепки, распаляясь еще больше, отдавая свое тепло, согревая помещение. Приятно пахнет горелыми деревом, да так, что втягиваешь носом и растворяешься в этом аромате, получая нешуточный кайф. Красное вино становится слишком хорошим другом на этот вечер, дополняя всю эту душевную атмосферу, своими сладким вкусом, терпким послевкусием, а после теплым комом расползаясь по желудку. Сигарета постепенно сгорает, доходя до фильтра, но сразу же рука тянется к следующей, славно, что пачка еще почти полная, несмотря на то, что в стеклянной пепельнице, что в форме какой-то диковинной ракушки, бычков, за последние пару часов стало так много, что новые уже просто некуда тушить. Но их это, честно говоря, совсем не волнует. За окном, к вечеру, начал покрапывать мелкий дождик, барабаня по окнам, отдаваясь ласковым звуком, что нежит слух. Шум дождя, сейчас нешуточно расслабляет, потому они-то сидят в теплой гостиной, греются подле камина, наслаждаются вином и увлекательной беседой. Смеются громко, да так, что пару раз уже даже ковбои заходили проверить все ли у них в порядке, но были тотчас выгнаны, потому что — какого черта, вообще, сегодня свободный дом и девичий вечер. Прочь-прочь! Нечего нам мешать. Тем более, что в этот самый момент, их разговор вообще зашел в самое интересное русло, а на повестке дня, хотя, судя по времени, то скорее, все же уже ночи, ведь отметка настенных часов медленно двигается к одиннадцати: сплетни про чужую личную жизнь. Правильнее будет сказать, что любимые сплетни про любимую личную жизнь, которой, по факту, и нет. Но это все равно не мешает им лишний раз посудачить. Особенно, под бокал вина. Особенно, в такой компании. Особенно, когда нет лишних ушей. Идеальный момент. — И он ни разу за все это время с ней не спал! — сокрушается Йосано, недовольно качая головой, когда слышит удивленные вздохи. — Да, это правда, я-то не против. Он секси, прости, Тайра, — подтверждает Кейтлин, глотая новую порцию вина. — Я не слепая, девочки, конечно, что я знаю, что он горячий. Мы с ним пять лет были вместе, мне то-ли не знать? — машет рукой, словно жестом показывая, мол, и дураку ясно. — Да и все в прошлом, сами понимаете. Свечку держать не буду. — Так, погодите, — Рина отставляет бокал вина на тумбочку, чтобы освободить ладони, активно жестикулируя ими. — Он вообще с кем-то спал после Тайры? — Да походу, что нет. В этом-то и проблема. У него скоро пена изо рта пойдет, а всему виной недотрах, — цокает Акико, махая пальчиком, а женщины согласно кивают, подтверждая ее слова. — Не может такого быть! — в сердцах сокрушается Тайра. — Мы когда познакомились, то он таким повесой был, просто кошмар: ни одной юбки мимо, а еще эти его четвертые числа… — многозначительно хмыкает. Они замолкают, что-то обдумывая, каждая свое. Песня переключается самостоятельно на еще какую-то более сопливую хрень, что вот-вот и вообще разревешься, но это, право, совсем не их вариант. Скорее, что они будут злорадствовать и насмехаться над чьим-то разбитым сердцем, чем оплакивать. Но атмосфера такая, что подобная музыка очень кстати. Еще и шум дождя за окном, сами понимаете. Да и они пьяненькие — в ход идет уже шестая бутылка вина, которую Сэм полчаса назад вынес из погреба, когда Акико распорядилась за ними «поухаживать», парень так раскраснелся и мялся, что подвыпившие женщины только и могли подленько хихикать. Правда, для самой Йосано был спецзаказ — она сегодня пила виноградный сок, так и не изменяя обновленным привычкам. От чего такие нововведения — умалчивала, но никто в душу лезть не стал. Когда придет час, то они знают, что прокурор и сама с удовольствием расскажет. Значит, сейчас просто еще рано. — Чушь эти все четвертые числа! — уверенно говорит Акико, стукая бокалом, наконец разрывая их задумчивую тишину. — Вот, кто из вас не спал с женщинами? — Я, — отвечает неловко Рина. — Но проблема, наверное, не в поле партнера, — посмеивается. — А в том, что мне любой интимный контакт отвратителен. С кем угодно. Тайра ловит эту грустную усмешку, пережевывая ее в своих мыслях, концентрируясь на ощущениях. Что ж, впрочем, Ковальски она понимает, но по ней недавнее нападение ударило все же не так сильно, как по блондинке когда-то. Дело в том, что Хаунд знает, что ей удалось выколоть ублюдку глаз самолично, а потом Тина ей рассказала, что сделали с их мерзкими членами. Так что, да, — ей мужики противны пиздец как, но не все, потому что подле нее всегда были только хорошие друзья противоположного пола. Как правильно сказать? Не суди всех по одному случаю. Да? Конечно, что ближайшие пару месяцев, она даже не желает смотреть на кого-то в том самом плане, но это не значит, что подобное состояние задержится навсегда. Как, к примеру, это случилось у Рины. Но она и не смеет сравнивать. Потому что она ее понимает, да, но не может нырнуть также глубоко — она другой человек. И у нее свои выводы. — Ох, Тайра, прости, — Ковальски тут же прикрывает рот ладошкой, смущенная тем, что вообще начала подобную тему. — Все нормально, малышка, — добродушно улыбается. — У меня тост, — женщины разом оборачиваются. — У мужлан нет прав! — она поднимает свой бокал повыше, а все поддерживают эту инициативу: чокаются и улюлюкают. Только что прикончили шестую бутылку — пора звать Сэма, чтобы он сходил в погреб и притащил им еще парочку, они же тут справно играют в то, что им «страшно» спускаться по витиеватой лестнице, в помещение, где очень темно, и искать там нужный алкоголь. Ага, конечно, — страшно — скорее, что неимоверно лень. Да и Сэм млеет от взглядов и так перед ними выслуживается, что становится тоже приятным развлечением на вечер. Зеленый еще. Покажи ему сиськи — небось, что в обморок упадет. — Вернемся к нашим баранам, — Йосано закусывает внутреннюю сторону щеки, слизывает остатки виноградного сока с губ. — Значит-с, с Кейт он не спит, — ассистентка вновь подтверждает эти слова, легким кивком. — А что думаете насчет того адвоката нового? Поставим ставки на то: переспят ли они? — включается азарт, темные глаза блестят искорками. — Он разве не встречается с Китом? — вопрошает Кейтлин, припоминая, что вроде-как пару раз видела помощника вместе с Осаму. — Да у него на морде написано: изменщик, — со знанием дела говорит Тайра. — И это я его дважды в жизни лицезрела, между прочим. — Грустно как-то, — тянет Рина. — Все красивые мужики изменщики, — печально вздыхает Кейтлин, запивая это горе последней оставшейся каплей вина. Срочно нужно обновить. Куда делся Сэм? На свист что-то не приходит, а они вроде ясно дали понять: свистим — подливаешь. Послушный песик. — И губернатор? — Ковальски адресует вопрос Тайре, которая делает затяжку, выдыхает, завороженно наблюдая за тем, как дым поднимается выше, расползаясь белесым пятном. — Если бы он мне изменял, пока мы были вместе — я ему бы ноги поотрывала, — все задорно смеются. — Нет, он исключение. Думаю, дело в этой его своей религии: чести и долга. А может, соль в его семейных проблемах. Ну, знаете, отбили желание повторить судьбу родителей или типа того, — почесывает пальцами шрам, который последние пару часов все не дает ей покоя и ужасно свербит. — Я так все понять никак не могу: мать отцу изменяла или отец матери? — Йосано действительно интересуется, потому что за все года Чуя эту тему упоминал только пару раз, и то вскользь, нехотя и отмахиваясь. Да и все Накахары эту тему не любили, а узнать-то хочется. Рина свистит уже слишком громко, а Сэм несется на всех парах, спешно извиняясь, таща три бутылки вина, откупоривая одну из них и быстро разливая по бокалам женщинам, которые довольно гогочут. Акико же обновляет ее виноградный сок, который она тотчас решила пригубить. Парень спрашивает не холодно ли им, пытается повозиться с камином, и чем-то еще услужить, но они его жестами прогоняют, чтобы не мешал и не подслушивал лишнего. Все тут знают, что Сэм — главный распространитель самой интересной информации. Но они сегодня разберутся без мелких, сами понимаете. Чисто женская беседа. Чисто их сплетни. Чисто их змеиное кобло, которое спустя столько лет снова в сборе. — Походу дела, что оба. Мамка ж не так просто слиняла, когда батя на радугу отошел, — ворчит Тайра. По правде говоря, то рыжий никогда не мог нормально ответить на этот вопрос, вечно менял тему, а она, все-таки, не изверг, поэтому докапываться не стала. Но есть интуитивное ощущение, что во всей этой истории есть какие-то слишком крупные подводные камни. Интересно, кто-то вообще знает всю правду? Или это какой-то настолько запрятанный под сотней замков секрет, что никому не раскроется. Тут же, как в анекдоте, собрались одни из самых важных женщин в жизни губернатора, которые его чудесно знают, но видимо, что не так уж и близко, как хотелось бы. Есть, конечно, еще одна: высокая, стройная, огненно-рыжая и не менее агрессивная, если что-то не по ее велению, но она тоже не колется. Йосано подтверждает это: так бы уже все им выболтала, если бы знала. Они же могила, сами понимаете. Не то, что, к примеру, — Сэм. Сплетни, которые курсируют в их кругу — за него не выходят. — Она вообще хоть раз появлялась за девятнадцать лет? — вдруг вопрошает Рина, ставя вполне логичный вопрос. Она живет в Монтане уже много лет, тесно связана с семьей, но про мать губернатора слышала лишь единожды и то, ничего особенного, мол, уехала, когда Чуе было шестнадцать и пропала с концами, а где сейчас — один Бог знает. Хотя, есть предательское ощущение, что и Бог не знает. — Я думаю, она сдохла где-то в канаве, — выплевывает слова Акико. Женщины на такую грубую реакцию удивленно поднимают брови, причем все разом, а прокурор сразу поясняет. — Она употребляла. Страшно. Мне Чуя все мозги вытрепал, когда я первый год на кокаине сидела. У меня, когда отходняки жуткие были, то он слишком уверенно с ними справлялся, просто знал, что делает и мне, право, очень помогало. Я тогда и спросила, откуда он вообще понимает, как правильно и все такое, а он взял — и рассщедрился на честный ответ. Протяжное «ааа» разрезает тишину после слов Йосано, все вновь присасываются к бокалам, запивая эту информацию. Музыка снова переключается, как-то некстати, потому что играет что-то вновь крайне сопливое, но со смыслом. Особенно грустное брынькание гитары и хриплый бас солиста, заставляет женщин даже поджать губы. Вот так вселенная, чертовка, знает, что делает. Ее не проведешь. Как там говорится: «Все случайности — неслучайны». В этот раз уж точно. — Приуныли мы что-то, — хмыкает Кейт, разглядывая то, как Акико, будто вернулась в прошлые воспоминания, что ее глушат: на лице какая-то тень скорби появилась. Если бы они мерились самым тяжелым прошлым — Йосано точно, что выиграла бы. — И правда, — Акико цепляет на лицо наигранную улыбочку, но женщин не проведешь этой внезапной маской веселости. — Кто прошлое помянет — тому не наливаем! — приподнимает свой бокал с виноградным соком на новый тост, а все вновь чокаются. — Так, а что там со ставками? — меняет тему Рина, чтобы сбавить этот курс печали, который внезапной волной нахлынул на их компанию. Акико хлопает в ладоши, благодарно улыбается, а блондинка лишь подмигивает ей, мол, не за что, я всегда на страже твоих прошлых травм. Рина не просто так считается той солнечной женщиной, чье присутствие может развеять все невзгоды. С ней никогда не хочется спорить. Перечить. Потому что она слишком, слышите, слишком хорошая. Несмотря на все, что с ней произошло, то она все равно осталась светлой. Хоть, и все знают, насколько ужасно она одинока, но при этом никогда не акцентирует на этом внимание. Игнорирует любые предпосылки к обсуждению ее нелегкой жизни в Польше. Причины переезда в США. Тот самый шрам на шее. И нежелание заводить какие-либо отношения. — Накахара написал, что останется сегодня в Бозмене, — многозначительно тянет Акико, женщины хихикают. — Есть две причины: он воспылал любовью к Пабло, решив провести с ним больше времени, — цоканье и покашливания слишком громогласные, всем понятно, что этот вариант маловероятен. Они знают, что Пабло губернатор терпит только из-за того, что барон ему нужен. — А вот вторая — ваши догадки? — Напился и решил не ехать. Он не хочет вести машину по той извилистой тропе, когда под градусом, — прикидывает Кейтлин. Чуя водит хорошо, всегда уверенно и спокойно, да и вообще любит быть за рулем, но дорогу от Бозмена к ранчо — ненавидит, ведь там слишком резкий наклон вверх, а всегда есть возможность, что чуть ошибешься — слетишь в овраг. Поэтому, да, он избегает этот путь, если выпил. Хотя, на трассе вдавливает иногда под двести, даже после бутылки виски. Но это на трассе. Нечего сравнивать. — Хороший вариант, — утвердительно кивает Рина. Она в Бозмен не слишком часто ездит: только, когда нужно закупиться товаром у барона для казино, да и вообще, обычно это делает Райли — ее саму он в клуб не пускает. Но она не ерепенится: находит его чрезмерную заботу и опеку забавной. Пускай играет в защитника. Ей они не нужны, но, если доктору так охота — милости просим. — Появились проблемы с Пабло. Он, так-то, черт хитрый, — тянет Тайра. С мексиканцем она знакома лично, но не сказала бы, что знает его слишком хорошо. Он, вроде-как, что человек не такой уж и отвратительный, конечно, если не считать его объективно гнусный способ заработка. Но какая-то своя честь у него все же имеется. Тайру это в людях привлекает. Весь этот флер стальных принципов. Верности своему делу. Она не просто так провела столько лет с Накахарой. Рассчитывала, что тоже станет частью его культа преданности. А вышло вон как: предложил только сейчас. Ну и чудеса. — Или, — посмеивается Йосано. — Осаму что-то устроил эдакое и теперь он с ним возится. — А кудрявый типа без тормозов? — Хаунд заинтересовано глядит на старую подругу, потому что она, все-таки, об этом адвокате ничего толком и не знает. Ну, кроме того, что у него типичная морда для изменщика. — Хуже, чем ты, — цокает Акико, на что Тайра кидает в женщину зажигалкой, метя прямо в лоб, но прокурор успевает закрыться, хохочет, когда зажигалка отскакивает на пол. — Хей, это не я выжрала все запасы вина, украла коня и доскакала до Южной Дакоты. Рина разражается неистовым хохотом, слишком ярко вспоминая тот переполох, который устроил Накахара, когда узнал, что Тайра куда-то пропала. А женщина просто уснула в Белл-Фурш, потому что устала скакать столько часов, ведь она в седле непрерывно пробыла около восьми, к ряду. Это ж надо было. Кейтлин тогда еще не была частью семьи, поэтому подробностей, конечно, что не знает, лишь посмеивается, запивая этот смешок вином. Йосано думает, что эти года без подруги были действительно грустными. Им пришлось распрощаться, потому что Чуя стал губернатором и настоятельно просил Тайру во все это не втягивать. Лишил и себя, и ее, и Тайру близкого круга. Вот так вот просто, объясняя это желанием обезопасить, но вышло совсем не так, как он хотел. Даже смешно становится. Все его старания коту под хвост. И как он вообще держится? Наверное, что невероятно себя винит. У него же какая-то немыслимая идея, что он за всех отвечает. А тут такое. Интересно, сорвется ли он, в конце-концов. Как долго еще продержится? Пока, что все девятнадцать лет без срывов — наверное, что накопилось достаточно. Последние года его особенно вымотали. Иногда, кажется, будто он уже на последнем издыхании, но потом вновь: натянутая улыбка, стеклянная маска и его вечное уверенное, железное: «Я все решу». Отдохни, чувак, ты слишком много на себя берешь. Всю свою жизнь. Когда там твой пляжный эпизод? — Между прочим, это было правда весело, — оправдывается Тайра. — Есть лишь один минус, дорогие дамы, — задница потом еще неделю болела, — ворчит. — Осаму, конечно, что в другой штат на коне не ездил, в дрова пьяный, — кидает искорки из глаз в сторону Хаунд. — Но он мне такие истории со своей подростковой жизни рассказал, что у меня бы, если я была бы на месте его матери, — появились бы седые волосы. В большом количестве, — Йосано картинно округляет глаза. — Да что там такое может быть? Он выглядит импульсивным, но довольно разумным, Конечно, что без принципов, учитывая его адвокатскую деятельность, — поджимает губы Кейт, ведь в памяти всплывают те самые картинки измученных детей, которые хочется тут же стереть, поэтому она глотает вина. Хорошо идет. Она пьяная. И готовая на приключения. Если начальник сегодня не приедет на ранчо — значит можно устроить дебош. Кажется, что никто против не будет. — Ну, с чего бы начать? — Акико показывает пятерню, начиная загибать пальцы. — Спал с преподом по гражданскому праву, а когда их застукала его жена, то предложил ей присоединиться. Кстати, его за это не выгнали — замял как-то, — загибает один палец, женщины обалдело хлопают глазами. — Когда была практика по уголовному праву, и они группой ходили на «свидания» с преступниками, выбирая себе пробное пробоно, то он заплатил надзирателю, чтобы переспать с маньяком, который убивал только, — внимание, — высоких кудрявых шатенов с карими глазами, — загибает второй палец, женщины одновременно все выпивают вина. — Один чувак в колледже решил за ним приударить: был мелким бандюганом и вообще личностью криминальной, но с влиятельным папашкой, который все это всегда мог замять, честно говоря, что пиздец они были без принципов — угадайте, что он с ним делал, точнее: и с ним, и его отцом, не одновременно, правда, чтобы они не узнали, — загибает третий палец, Хаунд закашливается. — Помогал одной конторе, что работала на мелкого дилера — с ним тоже спал, а потом его еще и в суде защищал: распинался, мол, доброй души человек, а наркоту не продает — подсунули, подставить, твари, хотят, — четвертый палец, у Рины уже глаза на лоб лезут. — Привел в дом дилершу, которая ему викодин продавала, знакомил с мамой на какой-то праздник, — пятый палец, теперь рука загнута в кулак, а в помещении повисла тишина. — Мне продолжать или как? — Я в ахуе, — озвучивает Тайра общую реакцию, а женщины согласно кивают, Йосано лишь посмеивается. — Тут урыл. Такого пиздеца я никогда не творила. Даже по малолетке. — Теперь моя жизнь кажется скучной, — Кейтлин для верности еще раз выпивает весь бокал вина, залпом. Видно, все-таки недостаточно пьяная, чтобы переварить подобное спокойно. — И как он про это рассказывает? С сожалением или как? — Да ему похуй, мол, было и было, — пожимает плечами Акико. — Я думаю, что у него есть какие-то проблемы, ну, — она вертит пальцем возле головы. — Просто, он это игнорирует. — Возникает вполне логичный вопрос: с кем он только не спал? — посмеивается Тайра, вновь подкуривает сигарету, а по помещению распространится табачный дым. Хаунд за свою жизнь разных людей повидала, с разным общалась, многих знает. У нее, скажем так, что глаз наметан. Она примерно представляет, кто есть кто. И за все это время, появилось интуитивное осознание, где именно в человеке находятся подводные камни. Просто наработанный годами опыт. Например, она с легкостью может сказать, что Акико безумно верная, то есть: чтобы не случилось, если ты для нее из самого близкого круга, — она всегда будет на твоей стороне. В принципе, так и произошло, когда она выбрала Чую, а не Хаунд, когда тот стал губернатором. Тайру сперва это обидело, а потом она поняла, что против природы не попрешь. Такая уж Йосано: однажды и навсегда. Наверное, что из-за этого ей все еще тяжело отпустить прошлое. Да, она живет новой полноценной жизнью, но слишком часто рефлексирует, для человека, который точно, что пережил все невзгоды. Кейтлин же — золотая умная девочка, которая знает все на свете, но ее подсознательно тянет к чему-то опасному и плохому. Ей хочется, чтобы было рискованно. Но, к примеру, не так у этого новенького адвоката. Без безумств, где спать со всеми подряд и нарываться на проблемы. Скорее, что она желает привязать к себе кого-то деструктивного, а после изменить. Ну, знаете, как в этих книжках: он такой весь темный и мрачный, но с ней милый котик. Сопливая хуйня, но Тайра почку готова ставить на то, что Кейт прется именно по такому. А вот Рина — с ней все сложно. Все эти улыбки, маски приветливости, чрезмерная доброжелательность, фиолетовые глазки, с искорками. Ебучая фальшь. Сломанная, разбитая, испорченная игрушка. Мечтающая наконец-то сдохнуть. Но живет. Упорно. Несмотря ни на что. Давит каждый день усмешку, сладенько и нараспев говорит этим своим милым акцентом, сияет, как яркая звездочка. И делает все это она только потому, что жизнь подарила второй шанс. Не дойди она тогда до медицинского кабинета с распоротым горлом — была бы мертва. Может, это было бы лучше, чем жить всю жизнь ненавидя себя, но делая вид, что все нормально. И этого Осаму она пока не слишком хорошо знает, но может с уверенностью предположить лишь одного утверждение — у чувака есть проблемы с эмоциями. Возможно, что он просто ни черта не чувствует. Совсем. Глухо. Пустота. Наверное, что это довольно больно и разбивающие. Просто представьте: не ощущать абсолютно ничего. Словно, робот какой-то. Каждый день одно и то же. Больно — похуй. Хорошо — похуй. Весело — похуй. Грустно — похуй. На все лишь одна эмоция, которая, как заевшая пластинка: похуй. Тайру даже передергивает, когда она представляет нечто подобное. Потому что порой чувствовать, да — больно, но иногда — приятно. Влюбиться и ощутить сладость от того, что сердце трепещет, а человек рядом кажется лучшим на свете. Искренне смеяться в кругу друзей, когда кто-то рассказывает нелепую шутку. Узнать какую-то потрясающую новость и наслаждаться мигом того, мол, это то, что ты так давно хотел и о чем рьяно мечтал. Разве можно отказаться от эмоций самостоятельно? Насколько же нужно себя, черт возьми, не любить. Не любить настолько, что заставлять себя чувствовать лишь на грани риска. Безумство. Долбанное безумство. — Вероятно, что с Чуей — у него же целибат, — хихикает Акико, откидывается на кресле, расправляя длинные ноги. — Может, что до поры-до времени, — подмигивает бровями Рина. — На мой взгляд, Осаму слишком-слишком, а учитывая все эти истории, то он такой распутный, что уломает кого-угодно, — женщины согласно кивают. — Моя ставка: полгода. — Три месяца, — Кейтлин слишком впечатлилась подростковой жизнью Дазая, что рассчитывает на более быстрый срок. — Хм, сложно, — задумывается Хаунд, затягивается, выдыхает новый клуб дыма, запивает вином, а после все же говорит. — Десять месяцев. — Эх, дорогие мои, — тянет Йосано. — Вы сейчас обалдеете: ставлю пятьсот тысяч, что они даже в друг друга влюбятся, скажем так, что через годик-полтора — так ни разу нормально и не поебавшись. Женщины улюлюкают в шоке от такой крупной ставки, а также довольно странных предположений, что сулят откровенным провалом, но им то что, — деньги же из кармана Акико, даже чокаются бокалами, хотя никакого тоста озвучено не было, и в этот самый момент входная дверь в дом поскрипывает, отворяясь, а тихие неспешные шаги, заставляют женщин обернуться на вошедшего, нацепив, конечно, что недовольные мины, ведь они ясно дали понять — их сегодня не беспокоить. — На что ставим, дамы? — Эд смахивает с одежды капли дождя, треплет свои каштановые волосы пятерней, и улыбается, когда все взгляды обращены на него. — На личную жизнь Чуи, — честно отвечает Акико, потому что прекрасно знает — Рампо будет в деле. — Кстати, о нем: где губернатор вообще? — хмурит брови, сразу приобретая какой-то слишком серьезный вид. — В Бозмене задерживается, а причин не объяснял, вот мы и гадаем, — включается в разговор Кейт. Эд что-то себе хмыкает, видно вспоминая Бозмен и свой любимый ресторанчик с тако, в котором он обжирался до состояния тошноты. Даже жаль, что губернатор отдал это место Пабло, но, право, при мексиканце тако не стали хуже, так что, впрочем, какая разница. Надо будет съездить и снова наесться от пуза. Но это, конечно, когда будет свободный денек, сами понимаете. Сейчас дел появилось просто уйма. Все новые и новые интересные подробности в их небольшой проблемке с блондинистым и настырным кандидатом в президенты. Собственно, зачем он и приехал. — Ладно, пускай пару деньков отдохнет, — машет рукой Эд. — У меня там просто подарок для него: уверен, ему понравится. Без него, конечно, начинать такое себе, но завтра объявим о смерти Михаила, так что нужно поторапливаться. На пытки хотите глянуть или как? Чарли уже наточил ножи. Женщины моментально оставляют свои бокалы вина, срываясь с места, Йосано спешно допивает виноградный сок, Рина захватывает парочку бутылочек с собой, все накидывают верхнюю одежду, быстро следуя за шефом-полиции, который ведет дам к подвалу под бараком, где уже прикованный сидит один очень интересный человек, что, вероятно, после парочки часов мучений все же прольет свет на некоторые тайные, и скрытые от прочих глаз аспекты президентской кампании Элизы Освальд.

***

Чуя открывает двери своего номера с тяжелым вздохом: устал, но сна ни в одном глазу. Так, наверное, что было всегда. Правда, последние пару лет это обострилось. После того, как он стал губернатором. Никакого сна. Постоянно. Он больше не может нормально спать. Как бы не пытался. Таблетки для него — не вариант, вечно переживает, что, если посмеет заснуть слишком крепко — пропустит что-то важное, такое, где срочно будет нужно его вмешательство. Просто не в праве уснуть глубоко. Без тревог. Упасть в забытье. Хоть на несколько часов. Да, на ранчо безопасно. Там уйма обученных ковбоев, которые с любым оружием на «ты». Он знает, что никто не посмеет так открыто напасть. Территория прочно ограждена. Есть скрытые камеры по периметру, которые отслеживает полиция. Но охотничье ружье все равно всегда стоит возле изголовья кровати. На прикроватной тумбочке заряженный глок. В первом ящике стола нож с деревянной рукоятью, что инкрустирована дорогими камнями. И он, даже несмотря на все это, — никогда не может нормально уснуть. Стало так привычно ложиться после полуночи в кровать: ворочаться, думать, сдаваться — включая приглушенный свет, чтобы что-то почитать, пока организм не вырубится от переутомления, а потом вновь будильник на шесть утра, — пора собираться. Изо дня в день одно и то же. Не больше четырех часов сна, да? Иногда даже и того меньше. Выматывает. Порой мысли бывают заторможенные, потому что ему очень нужен отдых. Но такой роскоши он не в праве себе позволить. Стакан виски, сигарета, какое-то легкое чтиво, прохладный воздух, потому что он ненавидит духоту, — открывает настежь балкон. Когда валит снег — можно посидеть на улице, наслаждаясь этим морозом, ведь он усыпляет. И снова стакан виски, сигарета, кровать: прикрывает глаза, мысли роятся в голове, приходится ворочаться, сменить положение подушки, вздохнуть, встать. Сон — это его сладкая мечта. Нормальный, спокойный, без тревог и ненужных дум. Чуя Накахара нормально не спит уже много лет. И сейчас, когда часы показывают отметку в час ночи — он все равно не сможет уснуть. Зайдет в ванную: нужно умыться, переодеться, покурить. Хочется выпить. Он включает воду, ведь ее методичный шум успокаивает. Зеркало тут небольшое, но при ярком освещении в нем слишком хорошо все видно: лицо-то осунулось за последнее время, с возрастом щеки стали более впалые, милых веснушек, что россыпью украшали щеки — почти нет, глаза светло-голубые, как небо, но чертовски уставшие. Кажется, что ранее огненно-рыжие волосы со временем тоже выцвели — стали более медными. Он изменился. Постарел, стал слишком раздражительным, утомленным. Постоянно на взводе. Наверное, что тяжело контролировать весь тот спектр эмоций, который, порой, хочется выплеснуть. Они душат. Но нет — приходится надевать серьезную мину, сцепив зубы улыбнуться, и затолкнуть все сомнения куда-подальше. Жизнь стала невыносимой. Слишком много забот. Слишком много переживаний. Слишком много дел. Всего стало слишком. Порой настолько, что он мечтает просто упиться в усмерть, упасть где-то в поле и проваляться там несколько дней. На морозе. Чтобы белоснежные хлопья падали, зарываясь в волосы, снежинки таяли на лице, а руки замерзли, да так, что не было бы больше возможности двигать пальцами. Обморожение. Но это всего лишь мысли, которым никогда не суждено сбыться. Он собирается жить столько, сколько ему позволит судьба. И, когда наступит его час, то наконец покинет мир с улыбкой, ведь будет знать, что сделал все возможное. Он старался. Поджигает сигарету, присаживается на бортик ванной, так и не выключив воду в раковине — она все также продолжает успокаивать, без нее было бы чрезмерно тихо. Тишины сейчас отнюдь не хочется. Лучше загрузить себя делами, чем дать хоть минуту на отдых, потому что ему все время кажется, что ему такого не позволено. Какие могут быть минуты покоя, когда вокруг разворачивается битва за его дом. За его любимую Монтану. Ее он обещал защищать до смерти, а свои обещания он пытается выполнять всегда. Конечно, что было пару исключений. Как, к примеру, то, когда он обещал Тайре клеймо, но так и не сделал ее частью семьи, потому что боялся, что это будет слишком опасно для женщины. И что теперь? Она все равно его получит. Но какой ценой, черт возьми? Накахара хрипло смеется, потому что все это несусветная глупость. Он безумно устал от того, что все вот так. Не в его пользу. Постоянно. Он только разберется с одной проблемой, как на горизонте сразу же появляется новая. Их нескончаемый поток. Есть ощущение, что проблемы никогда, слышите, никогда не прекратятся. А он так и будет продолжать жить на севших батарейках, заряжая себя исключительно алкоголем и никотином, чтобы справится с еще одной, а потом еще, а потом… Что будет потом? Второй срок, наверное, — еще четыре года на губернаторском кресле. После придется сделать перерыв, ведь по правилам штата Монтана — один человек не может занимать этот пост более восьми лет. Тогда стоп. Но это будет непросто — придется найти кого-то на замену через какое-то время. Правда, об этом он желает подумать попозже: еще два года этого срока, потом перевыборы и, он не сомневается, что его кандидатура снова выиграет — получит место еще на четыре года. Шесть лет. Суммарно еще шесть лет мучений. Чуя понимает, что это вынужденная мера. Таким способом держать все под контролем намного легче. Такая власть дает ему доступ к тому, что для обычного владельца ранчо — темный лес. А теперь он имеет возможность полноценно принимать участие во всей политической кухне. Шесть лет — это много или мало? Хватит ли его еще настолько? Ответов на эти вопросы у него нет. И порой, если он начинает об этом всем думать, то голова дьявольски болит: какой-то неприятный шум, будто помехи на старом телевизоре, когда нужно тот пнуть или поворочать антенну; во рту чертова сухость; в глазах темные пятна; из носа кровь. Организм молит перестать его третировать. Но, прости, дружок: я не могу позволить себе иначе. Мы еще не закончили. Все только впереди. Табачный дым плавно расплывается по ванной комнате, белоснежный свет лупит по глазам, подрагивают руки, но это дело решаемо — нужно немножко выпить, и тогда, пройдет. Он прекрасно знает, что ведет себя по скользкой дорожке. Совсем скоро чаша перельется. А тогда… А что будет тогда? Это неважно. Неважно, что будет с ним. Главное, что Монтана, ранчо и его семья — будут в безопасности. Ведь так? Пока он упорно двигается, несмотря ни на что, пока терпит, пока действует — все будет хорошо. Останавливаться нельзя. Даже мысли об этом непозволительны. Можно: психовать, злиться, раздражаться, сбрасывать агрессию на кого-то, но останавливаться никак нельзя. Запрет. Пускай, иногда уже и нет сил вновь улыбнуться, нет сил сказать уверенное: «Я все решу», нет сил встать и подняться. Но нужно. Это его обязанность. Долг. Называйте, как хотите. Следующая затяжка какая-то слишком замедленная. Телефон в кармане брюк пищит, оповещая о новом пришедшем сообщение. Так дивно, что он сегодня целый день без Кейтлин и все еще ни разу не посеял мобильный. Будто какая-то альтернативная вселенная. Чуя достает смартфон, дабы глянуть на смс-ку. Улыбается. Искренне. Уголками губ. Даже посмеяться охота. «Пропускаешь пытки», — сообщение приправлено эмодзи с дьявольской улыбкой и смайликом ножа. «Парни успешно съездили в банк?», — интересуется, быстро отбивая ответ, сигарета покоится в зубах. «Не то слово», — приходит молниеносно. «Мы, кстати, все тут», — прикреплено фото, где женщины чокаются бокалами с вином, а на фоне, на бетонном полу, валяются какие-то окровавленные инструменты, кроваво-красная лужа и, кажется, что еще есть чей-то вырванный зуб. У них там, судя по всему, довольно весело. «Вы ограбили мой погреб???», — вино подозрительно похоже на то самое коллекционное, что он выцепил когда-то на аукционе, неплохо сторговавшись за последний ящик. «Нет. Пока», — абонент вышел из сети. Накахара рвано смеется. Вот же стерва эта Йосано, но его любимая стерва, тут уж точно. Что ж, похоже, по приезде его ждет много чего интересного. Славно, что у ребят успехи лучше. Хотя, он бы не сказал, что его поездка в Бозмен вышла прямо-таки бессмысленной. Пабло на их стороне. Точнее, Пабло на своей стороне, а она у него связана слишком плотно с Монтаной. Радует, что про мексиканского барона не придется хотя бы переживать. Разбираться с ним было бы тяжело. Остается лишь понять: отпустить на самотек терки латинистов или все же следует вмешаться. Пабло настоятельно посоветовал ему копать на своей площадке: политической. Чуя так и поступит. Пускай мексиканцы меряются стволами без участия его белой задницы. Главное, чтобы Пабло вышел из этой битвы победителем. Пока что счет 1:0 — в пользу «Огненной змеи», но губернатору кажется, что в скором времени Пабло наверстает. Чуя выключает воду, стряхивает пепел в раковину, тушит сигарету прямо об бортик ванной, собирается раздеться — футболка еще немного влажная, неприятно липнет к телу, а мышцы забитые и уставшие. Расцветает парочка синяков, а еще очень громогласный укус прямо на запястье. Клыки у адвоката чертовски острые. Вновь посмеивается, вспоминая, как Осаму пручался и отбивался. Сильнее, чем хочет показаться. Интересно это все. Несомненно. Когда голова будет не такая тяжелая, то он обязательно обдумает то, какой именно сокровенный секрет сегодня узнал. Совсем случайно. Мельком. Но это на многое могло бы пролить свет. Стоит на этом зациклиться в свободное время. Потому что сейчас кажется, что это что-то слишком важное. Адвокат, словно очередная шифровка, которую нужно разгадать. Правда, в этот раз код придумывал не он сам. Что-то в нем есть. Что-то интригующее. И, да, даже, если он окажется бесполезным, то теперь Чуя точно его оставит себе. Теперь железобетонно. Губернатор снимает футболку, холодный ветер ласкает тело, расходятся маленькие мурашки — приятно. Он любит мороз. Ему все время жарко. Ужасно. Прямо-таки порой, что даже нестерпимо. Постоянно хочется охладиться. Наверное, что поэтому он любит Монтану — тут больше зимы, чем других времен года. Лето короткое, осень прохладная, затяжная зима и очень поздняя весна. Разве, что может быть что-то лучше для того, кто без ума от снега, ледяного ветра и дождей. Когда земля дубовая. Вокруг белоснежный ковер. Небо затянуто тучами. Буря. Хотя, со снегом все равно эмоции спорные. Как и с ноябрем. В ноябре умер отец девятнадцать лет назад, и тогда его жизнь стала еще более тяжелой, чем была когда-либо. Но он, вроде-как, справляется. Снег — это ранчо и семья, как и всегда. Вроде и боль утраты, и тяжба ответственности, но есть все равно нечто прекрасное, когда заснеженные поля, на крыше дома висят сосульки, Сэм кряхтит расчищая дорожку, Тина готовит глинтвейн, а укутавшись в утепленную рубашку, можно сесть на крыльце и наблюдать, как уникальные, каждая в своем проявлении, снежинки кружатся в безумном танце. Он вытаскивает ремень из брюк, собирается скинуть сапоги, чтобы залезть в плен мягких подушек и теплого одеяла, — может, попытаться уснуть. Время двигается уже к двум часам ночи. Правда, его отвлекает тихий стук в дверь. Удивление сперва, но потом он интуитивно понимает, кого же могло принести в такой поздний час. Отворяет двери, опирается на стену, сцепив руки на груди. — Слушай, это прозвучит странно, но можно… — стоит закутанный в одеяло, оборачивается по сторонам, как-то чересчур испуганно, будто пытается кого-то найти. — Можно, я останусь у тебя? Я уже все, лезть не буду и все такое, — блуждает взглядом по оголенной груди напротив, сглатывает. — Извини, там, ну знаешь… — мелко подрагивает, словно ему холодно, а карие глаза широко раскрыты — зрачки уже почти в нормальном состоянии, но по лицу проходит опасная дрожь. Чуя поджимает губы: отходняки начались и, судя по всему, что серьезные. Ему бы сейчас чем-то легким закинуться, чтобы так не колбасило. Позвонить Пабло с просьбой, чтобы тот передал курьером какой-то травки, что ли? Хотя, кажись, что Пабло с травой завязал: толкает только таблетки, да порошок сейчас. Ну, узнать все равно можно. Правда, это может стать плохим решением, если у него сейчас какие-то галлюцинации, что вполне возможно. Нужно будет тогда справляться без дури. Снова с ним понянчиться? Да, какая к черту разница, все равно он вряд ли уснет. Ведь так? Попросить, может, заварить чаю. Интересно, в баре можно заказать чай или как? Пьет ли Осаму чай? Наверное, что да. Небось, любит зеленый без сахара. Усмехается своим мыслям. Пропускает внутрь, немного отодвигаясь. — У тебя тут морозильник. Как тебе не холодно? — проходит, морщится, сильнее кутаясь в одеяло. Аккуратно присаживается на кровать, подбирая ноги под себя. — Ты хочешь горячего чая? — захлопывает двери, подходит к тумбочке, где стоит телефонная стойка, а рядом на небольшой картонке номер ресепшен. — Зеленый без сахара, — согласно кивает и удивляется, когда Накахара как-то подозрительно давит смешок. Чай, оказывается, что в баре действительно можно заказать в такой поздний час, — его приносят через пару минут. Пахнет приятно, греет руки, а Осаму забавно сюрпает и морщит нос. Адвокат продвигается дальше по кровати, отставляет чашку, внимательно наблюдает за тем, как губернатор снова натягивает ту самую футболку, которая все никак не может высохнуть, заправляет ремень в брюки, присаживается на кресло напротив и подкуривает сигарету. — Я, наверное, помешал. Просто мне снились жуткие кошмары, которые были слишком реалистичными, — неловко посмеивается, прячет нос в одеяло. — Это называется токсическим делирием: галлюцинации; паранойя, что тебя кто-то преследует; мышечные подергивания и дрожь, — объясняет спокойно, сопровождая это периодическими затяжками. Осаму хлопает глазами, вновь решает глотнуть горячего чая, обдумывает. Как-то слишком подозрительно, что Накахара столько всего об этом знает. Хотя, его ответ про то, что на ранчо разное бывало — приемлемый. Но подсознательно кажется, что это все равно не вся правда. Вот хоть убейте, но есть ощущение, что за всеми этими знаниями скрыто еще что-то. Будто опыт наработанный долгими годами. Вероятно, что мучительными. — Ты будто бы нарколог в прошлом, — легкая улыбка. — Может, я бы и мог стать врачом, но явно не в этой жизни, — выдыхает клубы дыма, следит за тем, как Дазая берет мелкая дрожь, которую он отчаянно старается скрыть: прячет руки. — Никогда не поздно попробовать что-то новое. Может, пожить для себя? — вырывается непроизвольно. — То есть, я имел ввиду: почему бы не попробовать? — У меня нет на это времени. Мои заботы: Монтана, ранчо, семья, — поджимает губы. Снова этот адвокат задает вопросы, а он лишь отвечает. Чуе это не нравится. — Ложись спать, — говорит настойчиво. — Можем просто поболтать? — снова высовывается, чтобы отпить чаю, но чашка так опасно подрагивает в руках, что он бросает это дело. Морщится, словно услышал какой-то резкий звук, на лице пробегает жуткая тень. Хорошо его так берет. И как с такими отходняками вообще додумался употреблять. — Хорошо, — соглашается кивком. — Что тебе снилось? — пора менять эту тенденцию, где только лишь Осаму лезет в душу. Раз уж пришел к нему среди ночи ища защиты от кошмаров — пускай рассказывает в чем их суть. — Давай, какой-то секрет на секрет, — он встает с кровати, движения рванные, резковатые, но видно, что он старается держать себя ровно, потому что знает — голубые глаза следят. Присаживается подле, протягивая мизинец. — Только честно, ладно? На мизинчиках поклянись. — Начинаешь ты, — проводит рукой по уставшему лицу, улыбается, но мизинчик протягивает, скрепляя их договор. Лишь фоном замечая: ну и что они за бред делают. Ребячество какое-то. Но мило так, что даже дурно. Дазай закусывает внутреннюю сторону щеки, будто обдумывает то, насколько он готов это рассказать. Будет слишком честно. Но, черт, сегодня было намного хуже, чем обычно. Ему часто снятся подобные кошмары, но этой ночью они были, словно ожившие картинки. Он чувствовал чужие прикосновения, звуки были такие близкие, будто вот-вот рядом, а слова пропитаны ядом. Даже сейчас понимая, что он находится вполне с живым человеком поблизости, но где-то на подкорке бьется мысль, что все это не больше, чем иллюзия. Это не рискованно. Это просто дико страшно. До боли в висках. До дрожи. До спертого дыхания. Если он еще раз когда-то подумает, что наркота — весело, дабы забыться, то нужно будет проматывать этот день на повторе, чтобы напомнить себе, насколько же хуево сражаться с такими галлюцинациями, что никак не желают выходить из головы. Наркота, только, блять, в крайнем случае. Когда уже другого выбора нет. Теперь уж точно. Как-то подростком ему легче это давалось. Такое впервые. И как же неохота повторять. Вот совсем. — Мне порой снятся мертвые родители: у мамы на лице такая жуткая улыбка, что я ее навсегда запомнил. И иногда она поднимается, смотрит на меня, конечности обратно выкручиваются и она хватает меня, кричит, будто это я в аварии виноват. Но сегодня было так, словно это не просто сон: все было слишком реалистично. Есть призрачное ощущение, что я чувствую ее прикосновения. Руки ледяные, пальцы выгнуты. Гадость, — приправляет это какой-то чрезмерно натянутой улыбкой. Заглядывает в голубые глаза, мучает подрагивающими пальцами кусок одеяла. — Погоди, твоя мама? Разве, она не в Техасе? — даже тушит сигарету, стараясь концентрировать внимание. Как-то совсем не ожидал прямо такой искренности. Сегодня, что — вечер сплошных открытий? Даже дурно как-то становится. — Это моя приемная. Биологическая умерла, а ее старшая сестра стала моей опекуншей. Но моя мама — это моя мама. Глупо звучит, да? Ты ведь понял? — хватает за освободившуюся руку: холодный, хоть и сидит закутанный в одеяло. Надо бы балкон закрыть. Сквозняком продует. — Я понял, — не вырывает свои пальцы из хватки. Наверное, снова требует хоть какой-то тактильности — пристрастился, что ли. Даже встать не дает, когда губернатор хочет подняться, чтобы прикрыть балкон, но его упорно заставляют остаться на месте. — Секрет, — просит настойчиво. Чуя вздыхает. Что же ему такого рассказать: быть действительно честными или выдать какую-то чушь. Правда, Осаму поразил своей искренностью. Некрасиво будет обмануть его. Это не в характере Накахары. — Раз уж по мамам пошли, — хрипло посмеивается. — Моя вот была наркоманкой и изменщицей: я даже не уверен, что я ребенок своего отца. Губернатор ненавидит про это говорить. От слова совсем. У них с сестрой табу на обсуждение родителей. Потому что они их не любят. Отца — уважают, но он тоже не был святым. Мать — терпеть не могут, потому что в ней не было ни капли сострадания. Ничего хорошего. Пустая оболочка, которая только портила всем жизнь. Детство было нелегким. — В смысле? А тест ДНК? — размеренно поглаживает, непонятно сейчас для кого это: для себя или для него. Или в совокупности? — Да нахер он мне надо. Еще разочароваться. Вдруг узнаю, что мой настоящий отец — один из дилеров, который ее ебал пока отец семью тянул. Но он тоже не пример для подражания. Если вдруг что, — на лице тень раздражения, которую он тут же смахивает. — Разве вы с сестрой не рыжие? — ерзает, будто бы пытается придвинуться ближе, но останавливает себя. Видно, что сомневается. Хочется — да сомневается. И куда же пропала вся эта распутность, Осаму? — Ага, только мы с сестрой. И больше никого рыжих в семье нет. Повисает молчание. Но не неловкое, а какое-то правильное: спокойное, расслабленное, убаюкивающее. Дарит ощущение покоя. Странно это все. Немыслимо. Весь день бегал за адвокатом, давал тумаки, помогал отходить от наркоты и, вот — третий час ночи, а они ведут слишком откровенные беседы. Потому что у Осаму были галлюцинации. Он испугался. Пришел поболтать. А Чуя взял и выболтал что-то слишком сокровенное. Дикость какая-то. — Ты ненавидишь изменщиков? — заглядывает опять как-то странно, руку сжимает сильнее. Эти смены его поведения такие неоднозначные. Накахара начинает путаться. Теряется в том, где настоящий Дазай. За сегодня слишком много открытий. Таких разных. И от этого только больше вопросов. Вопросов без ответов. Кто ты такой, Дазай Осаму? — Это не мое дело. Я перерос стадию, когда могу кого-то осуждать, — поджимает губы, но отвечает честно. Ему и правда все равно. С возрастом приходит осознание того, что чужая жизнь — потемки. Пускай все творят то, что хотят и, если это не мешает ему и его семье — Чую это не касается. — Я сплю со всеми подряд, — неловко посмеивается. Осаму никогда за это не чувствует сожаления. Ему даже нравится. Он не чувствует упреков совести. Ее же давно уже нет. Она никогда не выходит на свет. Устала, небось, сражаться с его желанием творить что-то безумное. А бесчисленное количество половых партнеров, чтобы заглушить эмоциональную пустоту — звучит рискованно. И это всегда шанс почувствовать хоть что-то. На пару часов. Поэтому, да, ему не о чем сожалеть. — Это я уже заметил. Моего отношения к твоей персоне эта информация никак не меняет, — руки у Дазая постепенно теплеют, потому что Накахаре вечно жарко. И он делится своим теплом, наверное, а как иначе это объяснить. Осаму уже не мерзнет. — Отношения к моей персоне? И какое оно? — спрашивает, но опасается, что услышит что-то слишком честное, потому что губернатор такой прямолинейный. Это не пугает, нет. Это заставляет ощутить что-то иное. Эмоции? Разве, он умеет в них без риска? — Не знаю, Саму, — вздыхает. — Ты интригующе странный человек — импульсивный, непослушный, непонятный. Думаю, что я заинтересован. — Ты такой важный-бумажный. Думаю, что я заинтересован, — кривляет его, специально басит. Улыбка на губах яркая, светлая, а преследующие кошмары прошлого внезапно растворились. Поговорить и правда помогло. — Я не разговариваю таким голосом, — закатывает глаза, спокойно высвобождает свою руку, чтобы наконец подняться и прикрыть балкон. — Проваливай спать. — А ты? — Осаму немного расстроен, что тактильный контакт потерян, но старается этого не показывать, перемещаясь в кровать. — Я все равно не смогу уснуть.