Долбанная Монтана

Райли приезжает на ранчо поздним вечером, по просьбе губернатора, чтобы залатать Федора и привести его в божеский вид, — он больше им не нужен, рассказал все, что знает и изъявил желание поскорее смотаться из страны, ведь он убил члена «Огненной змеи», а те его не просто помучают — пустят пулю в голову, и поделом. На прощание Достоевский лишь сказал загадочное: «В следующем году надеюсь вернуться. Хочется верить, что тут все будет по-старому». Чуя на это только поджал губы и не смотрел дольше положенного, потому что и так нервов дополнительных нет. Федор не враг, но и не друг. Действует исключительно в своих эгоистичных интересах. Его абсолютно не заботит, что его брат находится в тюрьме. Даже не пытался за эту информацию договориться о том, чтобы вызволить родственника. Накахара такое не понимает. Как можно не драться за свою семью? Не в его принципах. Не то, чтобы ему было дело до Алексея — тот получил по заслугам, нечего работать на мексиканских баронов, плести интриги и помогать врагам разрушить страну, но просто вполне здоровый интерес плескается в уме, где есть один логичный вопрос: «Какого черта?». В принципе, этот вопрос касается и абсолютно всего, что происходит последнее время. Как-то уж слишком закрутилось. Теперь, они еще и должны принимать участие в президентской гонке, помогая Фицу заполучить любовь избирателей. Это не сулит ничего хорошего. Хотя, правильнее сказать, что это будет тяжело, дотошно и долго. Но у них есть еще время — до выборов чуть меньше года. Пора браться за активную работу. Так уж вышло, что делегировать некоторые обязанности все же пришлось, хоть Накахара этому процессу и противился. Кейтлин вызвалась съездить в Северную Дакоту, а после заскочить в Айдахо — встреча с пиарщицей Элизы лишней все равно не будет. Йосано и Осаму вновь работают в тандеме, прочно погрязнув в бумагах, чтобы вычислить возможные проблемы, которые начнут выплывать, когда настанет период для активного продвижения кандидатуры Фица. Эд и Оливия работали на полицейском поприще, ведь объявление о смерти Михаила Лермонтова не заставило себя ждать, правда, что они решили все закрутить теперь иначе: да, его все также убил другой бизнесмен из пятерки, которого они изначально и собирались подставить, но нынче некоторые фаты вели к тому, что с этим связана и сама Элиза. Все ради того, чтобы подпортить ей репутацию. И, право, они несильно на это ставили, и не особо надеялись, но сработало, — на следующей неделе газеты и социальные порталы разразились громкими заголовками, что сияющая молодая демократка, которая позиционирует себя, как кандидат с полной чистотой и идеальной невинностью на политическом поприще, может быть замешана в зверском убийстве в Биллингсе. Новость разлеталась довольно быстро и не утихла. Лишь разгоралась все больше и больше. А им это было на руку. Тогда, они решили пустить контрольный, — Кейтлин вернулась с добычей из Айдахо, — оказалась, что пиарщица отдала очень важные выписки, которые подтверждают, что деньги на компанию Освальд идут с Мексики. Вот так дела. Как же все шумели. Теперь Элизе очень нужно постараться, чтобы отмыться. Потому что любовь избирателей очень переменчива. Один шаг не туда, — и все может быть вмиг потеряно. В игру вступил Фиц: череда благотворительных мероприятий; неприличные суммы на поддержку страждущих; громогласные речи про ценность семейных традиций, которыми так живет США; желание инвестировать в сельскохозяйственный бизнес, дабы поддержать все «наше»; кучи приторных улыбок и всего лишь парочка угроз, — свет увидел идеального нового кандидата, настоящий, истинный республиканец, да какой, дамы и господа. Западные штаты уже сейчас бы побежали отдавать свои голоса за него. Но, как мы знаем, что шоу только начинается. Правда, первые шаги более, чем успешные. Альбатрос — губернатор Северной Дакоты — подтвердил, что на их стороне, созвал совет, усилил контроль в штате, а это дало нешуточные плоды. К примеру, оказалось, что мексиканцы каким-то образом перевозят нужное им оборудование и, что самое ужасное, людей через границу с Канадой. Какого, блять, хера? А вот такого. Мексиканцы и Канада. Ахуеть. Город Портал в округе Берг, прямо на границе с провинцией Саскачеван — один из основных международных пунктов пропуска между США и Кандой. Портал совсем маленький и не особо примечательный, поэтому власти на него сильно не размениваются, так что было довольно легко настроить там свои темные делишки. Но все это тут же прикрыли — мексиканцы потеряли немаленькие суммы, а их лавочка в Северной Дакоте спешно прикрылась. Ход на Е5 — попали и убили. Это, если бы все было, как в морском бою. Но это политика. Хотя, ни чем не отличается. Пока новостные ленты разрывались скандалами и сплетнями, ведь бравые журналюги решили зацепиться за персону Освальд, то она спешно отступила — даже бизнесмены уехали из Монтаны — они-то знают, потому что все это время не переставали за ними следить. Женщина, верно, побоялась переть тараном, когда навели столько шуму. Думается, что мексиканцы ей этого не простят — они более решительные, проигрыши их только распаляют. Правда, тогда на сцену вышел Пабло, тут уже и Эду не удалось замять ту жуткую перестрелку в Бозмене. Отогнали. Но временно. Небольшая победа. Ноябрь вышел загруженным и суматошным, потому что они копали — дрались — отбивались — нападали, и так по нескончаемому кругу. Пока не вырвали себе небольшой триумф. Конечно, что радовались этому, потому что всем была нужна передышка. Критически. Пока Освальд делает перегруппировку, то они не перестают дергать за ниточки, тихо руководя марионетками из тени. Игра крупная, поэтому любые способы хороши. Приходится задействовать все тайные рычаги, которыми ранее они бы и не подумали воспользоваться. К началу декабря все затихло. Расслабляться, конечно, рано. Это затишье перед бурей. Если Федор не соврал и есть тот самый серый кардинал, который планировал все это многие года, то он ни в коем случае, что не успокоится. Просто, пока что решил пустить все на самотек. Вероятно, что в данной ситуации оно и правильно. Но вот Монтана не собирается отступать, пускай они и напор тоже ослабили. Фиц пока справляется. Хвосты, по мере их появления, конечно, что подчищаются. Его недавнее интервью на главном канале страны — стало новым глотком воздуха. Репортер давила тем, что он все-таки, по сравнению с Элизой не что-то новое для США, а скорее, хорошо забытое старое, — храни тех, кто выдрессировал Фица, потому что тот ответил с довольной улыбкой, уверенно и ярко: «Новое — это сотрудничество с мексиканскими картелями? Тогда, я против таких нововведений. Думаю, что моя любимая страна тоже». Зал тогда разразился нешуточным аплодисментами, а Накахара с Йосано, которые валялись на диване смотря телек, стукнулись бутылочками пива: Чуя обычным темным, Акико безалкогольным. Тот вечер был свободным от забот, поэтому они позволили себе немного полентяйничать. Хотя, правильно будет уточнить, — Акико заставила Чую немного расслабиться. Накахара же погряз во всей губернаторской работе. Кейт ездила туда-сюда, постоянно организовывая какие-то важные встречи, поэтому на собраниях штата приходилось отдуваться губернатору. Жаль, что нельзя так, чтобы у него было две Кейтлин: одна закрывает вопросы с поиском информации для обеспечения безопасности кампании Фица, сотрудничая с его пиарщиками и советниками, а другая сидит на совещаниях по делам распределения бюджета штата Монтана. Если Чуя о чем-то мечтает последнее время, то о том, чтобы ассистентка раздвоилась. Ему всегда нравилось контролировать все вокруг, правда, но когда это начало касаться более обширного уровня, то стало несоизмеримо тяжело. Иногда, до жгучей ненависти. Иногда, до предательского разочарования. Иногда, до бурлящей внутри злости. Усталость снежным комом накапливалась в нешуточной прогрессии: бумаги; отсутствие нормального сна; вечные телефонные разговоры; документы; численные встречи; виски теперь уже не по бокалу в день, а по бутылке; отчеты; две пачки сигарет за сутки; вечное раздражение; подрагивающие руки; ночи проведенные за раздумьями. И несмотря на все это, — каждое утро он встает в шесть, чтобы напялить деловой костюм, улыбнуться совсем уж неискренне, завести машину, вдавить педаль газа, выехать в сторону Биллингса и засесть в своем кабинете в Капитолии. На ранчо вечерами он возвращается такой вымотанный, что жалостливый взгляд Тины — разбивает. Адвокат несколько раз в неделю надоедает своим присутствием, придумывая самые разные причины, чтобы под покровом ночи пристать к Чуе с какими-то затеями откровенно дурными или предложениями идиотскими. Накахара отмахивается — Осаму не отстает. Привычная система. Пару раз все же пришлось согласиться на что-то безобидное: покататься на лошадях, выпить виски в его компании, а один раз, кажется, что это было в самом начале декабря, Дазай, вроде как созрел на какой-то более-менее адекватный разговор, видно, что хотел что-то выяснить, да только Чуя так устал, что на вопросы отвечал невпопад. Осаму пытался вывести их, наверное, что в более откровенное русло, найти какую-то точку соприкосновения, разбавить череду забот своим присутствием, но губернатор последнее время мало чего замечает. Будто смотрит на свою жизнь со стороны. Участвует в ней как-то косвенно. Ощущает себя призраком — без тела и без возможностей к осязанию. Поэтому очередные загадки поведения адвоката — разгадывать было неохота. Пропустил мимо ушей пару важных фраз. К примеру те, где Дазай попытался сказать спасибо за Бозмен. Или ту, где старался признаться, что компания губернатора ему чрезмерно приятна. И еще одну, довольно неловкую, приправленную смешком про то, что Накахара ему снится. Оказывается, что ужасно часто. Это было странно, потому что Осаму обычно снились только одни сны, — кошмары про смерть родителей. А потом в ночь десятого декабря — Тайра получила свое клеймо, окончательно став частью семьи, и тогда — губернатора, в самом буквальном смысле этого слова, — накрыло. Окончательно и бесповоротно. Казалось, все, что он делает — бессмыслица. Особенно, когда разгоряченная кочерга с буквой «Н» прижалась к бледной-молочной коже на правом плече. На Хаунд теперь красовалась и метка, и татуировки, но Чую это не радовало, ведь когда-то он рьяно желал этого избежать, а теперь, собственно, что? Кошмарно разбивало. Череда однообразных дней, которые слепились в вязкую кашу, где у него вечно нет сил, он страдает от бессонницы, ведь суммарно за последнюю неделю, он спал около шести часов, а организм работает на финальном издыхании. Он становится еще более рассеянным, более, чем обычно. Начинает забывать простые вещи. Часто теряет концентрацию. Но никто, кроме, конечно, что самого него, на это совсем не злится. Кейтлин будет мягко улыбаться, повторяя одни и те же фразы по несколько раз, когда Чуя признается, что ни слова не понял. Йосано повадится приезжать на ранчо каждую свободную минуту, пытаясь его хоть как-то разгрузить: помогает, порой с кипами бумаг, заваривает им кофе, таскает какую-то еду. Они не злятся, что губернатор стал таким потерянным, вечно сонным и злым. Милли предложит ему пострелять по мишеням в один из зимних вечеров, и это, действительно поможет. Правда, лишь на один вечер. Потом же, все снова по-новой: никакого сна, куча работы, вечные нервы от того, что все стало слишком тихо. Словно, что-то готовится исподтишка. Но он на страже. Ночью ворочается в кровати слишком долго, потом начищает ружье, а читать он уже не в состоянии, — буквы начинают сразу же расплываться, как только открывается первая страница книги. Держать в уме больше одного слова — невероятно тяжело. Виски не помогает. Сигарета выкуренная до фильтра на крыльце дома тоже. И что самое печальное, что приятный зимний мороз, который закрадется под одежду — теперь уже не расслабляет. Его стала преследовать вечная тревога, что удушающим веревками обернулась вокруг горла, не давая ему делать новые вздохи, но он справно ее игнорирует: закашливается и старается, несмотря ни на что, продолжать дышать. Даже, если не получается. Даже, если больно. Даже, если устал. Ковбои смотрят на начальника с грустью: зовут поиграть с ними в карты. Чуя, обычно, справно считает их, всегда выигрывает, для него в этом нет ничего тяжелого, но тогда, в тот самый вечер: все ему поддаются, потому что он не помнит не то, что чужих карт, он не помнит даже своих. В памяти полная пустота. Ему порой не удается схватить хоть какую-то одну мысль за хвост, потому что та спешно убегает, на прощание лишь пискнув. И дальше все стало катиться в одно место, которые приличные люди называют задницей, но Накахара бы охарактеризовал это иначе, потому что задницу обижать не хотелось. Точка невозврата, когда у Чуи Накахары сорвало крышу, была вечером пятницы, шестнадцатого декабря, когда на ранчо вновь замело все дороги, снег валил не переставая, воздух был приятно морозным, а красная Феррари подъехала к его дому, покрышки опасно скрипели на смеси снега с гравием, а сидящий с ним на крыльце Осаму, который составил компанию на этот вечер, потому что хорошо пил виски и болтал, размениваясь на свои шуточки, заставляя губернатора натянуто улыбаться, приподнял брови в удивлении, — раньше он эту машину не видел. Чуя отставил бокал, расправил замявшиеся брюки, вышел с крыльца, распахивая объятия, в которые тут же нырнула высокая, стройная, огненно-рыжая и не менее голубоглазая, чем сам губернатор, женщина. На ней было длинное темно-зелено пальто, высокие ботфорты с очень приличным каблуком, который делал еще выше, чем она есть. На руках кожаные перчатки, в ушах массивные серьги, на пухлых губах кроваво-красная помада, а голос ее был таким бархатистым и мелодичным, что слушай вместо музыки, — ощущения такие же приятные. — Привет, родной, — она звонко целует губернатора в щеки, оставляя следы от помады на впалых скулах. За последний месяц, кажется, что Накахара еще больше осунулся, — выглядит даже болезненно. — Кое, ну какая красотка, — он заставляет женщину покрутиться, подавая ей руку, а та делает реверанс. Они задорно хохочут. — Какими судьбами, малышка? — на его губах впервые за последнее время действительно искренняя улыбка. — Скучала, по моему любимому грымзе, — она аккуратно стирает следы помады с него, как раз-таки сняла перчатку и слюнявит пальцы, чтобы легонькими движениями вытереть отметки. Чуя морщится, но разрешает такую несусветную гадость. Этой женщине можно все. — Что вы заладили: грымза, да грымза. Вот Йосано пройдоха, и тебя на это подговорила, — шипит Накахара, но беззлобно, скорее шутливо. — А мне нравится, — закатывает глаза, берется за предложенный локоть, потому что снег скользкий, а у нее сапоги с каблуком сантиметров на двадцать. Сейчас бы еще со всей этой высоты шмякнуться — было бы нелепо. Кое равняется с адвокатом, который даже как-то чрезмерно спешно подрывается, глядит на нее изучающее, — он видел ее на фото, но реальность затмила все ожидания, потому что женщина неземной красоты, ну вот правда. А еще она довольно изящная, спокойная, элегантная и чувствуется от нее какая-то теплая энергетика, не такая как у Рины, более сложная, что ли. И даже пахнет от нее чем-то таким вязким, сладким, но не приторным. Будто бы амбра и ваниль кружатся в уникальном танце с легкими нотами бензоина. Обволакивающая, теплая и густая. — Ты верно Осаму? — щурит голубые глаза. — Наслышана про тебя от Акико. — Надеюсь, что она говорила только хорошее, — посмеивается. — Мне понравилось про твое свидание с маньяком, — губы расплываются в хищной улыбке. Накахара непонимающее переводит взгляд с сестры на адвоката, задумывается и понимает, что явно что-то упустил. Так-то, Йосано Дазая знает намного лучше — вон сколько времени вместе проводят. Неудивительно, что адвокат расщедривается на какие-то подробности из своей жизни. С Чуей у них разговоры ни о чем: тот единственный искренний они больше не вспоминают. Осаму не горит желанием поднимать эту тему, Чуя не считает нужным переходить границы. Для себя он знает, что в Дазае есть что-то глубже, которое он плотно скрывает под семью печатями, но у него слишком много прочих забот, чтобы копаться в чужой голове. Адвокат ему не надоедает чрезмерно, так, чтобы было прям тошно, а последнее время стал довольно послушным и ведет себя прилично, работает исправно — ну и поделом. То, что было в Бозмене — осталось в Бозмене. Они об этом не договаривались, но вышло как-то само собой. Да и подумаешь, — минута слабости, отходняки от наркоты, чертова искренность и опасная открытость. Будь у него чуть больше свободного времени, то наверное, что следовало бы все-таки обдумать это с того ракурса, что Дазай подозрительно странно пытается сблизиться после всего произошедшего, конечно, что в своем экстравагантном стиле — приставая с дурными просьбами и идиотскими предложениями, но Чуя это принимает, как часть его образа, несильно беря во внимание, что Осаму прямо-таки жаждет вырвать губернатора себе на пару минут. Так, изыски характера, наверное. Вот, что об этом думает Накахара. Ему так-то ясно дали понять, что не следует совать свой нос, куда не нужно, — вот он и не сует. В отличии от Осаму, границы допустимой близости он знает. И умеет их придерживаться. Тем более, снова таки, совсем нет времени, чтобы разбираться в потемках души Дазая. Особенно, когда несильно-то и пускают: лишь единожды показав, что там есть на что поглядеть. Чуя это помнит. Но фоново. Обдумывает порой. Но не слишком часто. — Это не самая лучшая из историй моего подросткового периода, — хмыкает, ныряя в воспоминания. Да, много чего было, когда он в колледже учился. Разное удалось пережить. Конечно, что по велению желания рискнуть. Ведь мы знаем, что именно риск всегда ведет его по скользкой дорожке. А он лишь поддается сокровенным желаниям. Нерушимая истина. — Обязательно хочу послушать и про прочие, — смешок. — А сейчас, прошу прощения, но я украду этого сладусика. Семейные вопросы, — она тянет Чую, который спешно извиняется, в дом, а двери за ними захлопываются, оставляя Осаму обалдело хлопать глазами, стоя на крыльце. Кое скидывает свое пальто, оставаясь в рубашке и темных джинсах, вешает верхнюю одежду, стучит каблуками по паркету, когда проходит внутрь дома, следуя в гостиную, — давно она тут не была, действительно соскучилась по этом месту, ведь все-таки, — ранчо ее дом. Тут все, как она и помнит: также красиво и уютно. По-домашнему. Тепло, потому что разгорается камин. Пахнет какими-то ванильными отдушками, и немного сигаретами, ведь Чуя, не изменяя себе, — вечно курит. Женщина наливает им виски, который услужливо стоит откупоренный на тумбочке, бокалы там же. Цепляется взглядом за фотографию, где они с Йосано суют в камеру неприличные жесты и высовывают языки — хороший был день. Счастливый. Не то, чтобы сейчас дни перестали быть такими. Просто, забот появилось слишком много. Да и на брата глянуть тяжело, — он словно реклама бессонницы и усталости. Раньше он таким не был. Не был настолько утомленным. Хотя, может она плохо помнит, наверное, что именно так и есть, ведь он постоянно брал на себя слишком много. Даже в детстве. Нет, в детстве все же особенно. — Хочу кое-что с тобой обсудить, — она присаживается на диван, закидывая длинные ноги одна на другую, смахивает лезущие ей в глаза волосы, что рассыпаются густой копной по плечам. — Видимо, что это нечто важное, если ты приехала сюда, а не позвонила мне, как делаешь это обычно, — он вмиг становится серьезным, сцепляет руки на груди, внимательно изучая сестру взглядом. Она выглядит спокойной, а еще, что неимоверно странно, — немного нерешительной. Это на нее непохоже. Кое всегда та самая, которая не стесняется сказать честно, хоть это может и обидеть сильно впечатлительных. Прямолинейность — это у них семейное качество. Росли с эмоционально нестабильными родителями, где все в тайнах и секретах, ложь и фальшь, а дети вот, — другие — им палец в рот не клади, потому что откусят и даже не поперхнутся. Сестра редко нежничает в своих высказываниях. Не любит тянуть кота за хвост, да и вообще, за причинные места. Она так-то и котов несильно любит. Ей больше по душе собаки: верные, преданные и честные. — Только не ори, ладно? — она глотает для верности виски. Чуя начинает напрягаться. Так уж повелось, что за ее: «Только не ори», обычно следует то, что он уж не может срываться не на крик, потому что эмоции переполняют. Как тогда, когда два года назад — Кое заявилась на ранчо, сказала свое громогласное: «Только не ори» и поставила его перед фактом, — пора баллотироваться в губернаторы, потому что появился шанс. Будто бы ему проблем мало по жизни было. Вон как сейчас все завязалось. Да хуже некуда, честно говоря. — Баллотироваться в президенты не собираюсь, — поджимает губы. Нет, ну, а вдруг ее перемкнуло и решила, что будем действовать настолько кардинально. Эта женщина — долбанная загадка. И ее же не переспоришь. Единственная, наверное, кого Накахара не в состоянии усмирить. Но это любимая сестричка — ей все можно. Даже, если порой она дико невыносима. Кое смеется, да так, что прямо слезы из голубых глаз, хохочет задорно, стукает ладонью по колену, выливает на себя виски, но ей как-то все равно. Губернатор глядит на это все со странной улыбкой. Прямо, как в детстве: они, порой бывало, что смеялись точно также, на этом же месте, ограбивши бар отца, когда в доме было пусто. Мать где-то нескончаемо шлялась, отец ненавидел спать в пустой кровати и уходил жить в барак. Дети были предоставлены сами себе и, честно говоря, что этим наслаждались. Не было у них приятных семейных ужинов или веселых посиделок с родителями. Те друг друга терпеть не могли. Все ужины заканчивалась скандалами, где подсчитывалось количество измен матери, ведь отец вел счет, а та ему в отместку тоже считала, но не измены, а опасности, которым он подвергал ее. На детей ей было все равно. Потому что большую часть времени она была угашенная. Чую порой даже не узнавала, хотя он все время был с ней, помогая отходить, а она даже имени его вспомнить не могла. — Насмешил. Я люблю тебя, Чу, но ты, и в президенты… — последний смешок какой-то чрезмерно натянутый. Да что же не так, Кое? Что ты так рьяно мне желаешь сказать, но боишься? — Послушай, если ты о том, что вы делаете с Йосано, то я же только «за», — он улыбается искренне и правда надеется, что у них все получится. — Я знаю, дорогой, — возвращает улыбку. — Но то, о чем я хочу поговорить, касается лишь косвенно нашей с Акико затеи, — тяжело вздыхает, собирается с силами, а после выпаливает. — Послушай, я нашла Монику. В тот самый миг, на лице поселятся разочарование, гримаса такая, будто он узнал что-то настолько ужасное и скорбное, что уже просто не может держать себя в руках. Противно даже отчасти. Гадость несусветная. На кой черт она ее вообще искала? Сердце, наверное, что должно бешено стучать, но его же: ухает вниз и замирает. Дышать становится тяжело. Каждый новый вдох дается с нешуточной тяжбой. В мыслях хаос. И есть иллюзорное ощущение агонии. Потому что все вокруг состоит из противоречий. Он мечется в том, что хочет сказать, и в том, что должен сейчас сказать. Впервые, что выигрывает в этой неравной битве не холодный разум. Ведь, он сейчас разгоряченный и накатывает волна необузданной злости, которую сдержать уже нет сил. — Какого хера, Кое? — шипит. — Я подумала, знаешь… — запинается, неловко мнет края рубашки. — Может, не знаю… Она захочет вернуться в нашу жизнь, если ее пригласить? — Какого. Сука. Хера, — на построение адекватных и глубокомысленных предложений нет желания. Сперва, где-то там в груди зародилась искра, ее можно терпеть, порой, что даже подавить. Но сейчас — нет, слишком она горяча, да так, что расползается по всему телу волной. Все мысли в его голове тотчас плавятся, краснеют, как нагретый металл. И внутри что-то трескается, с таким ярким и звучным хлопком, будто кто-то вмиг сломал, слишком сильно надавив. Хотя, больше схоже с тем, как давно сдерживаемый поток: наконец прорвал ту самую плотину, которую он так бережно строил, собирая по щепкам. И этот неистовый, годами сдерживаемый гнев дает о себе знать. Больше он ее не слушает. Это сравнимо предательству. А предательств он не прощает. Даже сестре. — Чу, пожалуйста, послушай, — она замечает его плохо контролируемую дрожь, спешно подрывается с дивана, пытается подойти ближе, но он тут же отходит, выставляя руки впереди, показывая жестами, кричащее: «Не смей приближаться». — Это ты послушай, Кое, — в голосе сталь. — После всего того, что она посмела сделать, ты считаешь, она заслужила возвращения в нашу жизнь? — рвано смеется, но ответить не дает, заставляя замолкнуть, когда роняет возле нее недопитый бокал, что разбивается на мелкие осколки. — Ты, наверное, забыла, как она смоталась оставив нас самих, и при этом, — смех натянутый, как струна. — Забрала с собой все деньги, которые отец копил нам на обучение. А знаешь, что делал я? Возобновлял угасающий и почти мертвый бизнес. Собирал деньги, чтобы снова наполнить наши счета. Для того, чтобы ты, сука, именно ты, смогла поступить в колледж, а после в университет. Ты грезила своим сраным Стэнфордом. У нас не было ни копейки на счету, потому что она сняла все. Под чистую. Оставила нас ни с чем, — делает глоток воздуха. — Но это ведь ничего не значит, да? Мне было восемь, когда я первый раз застал ее ебущейся с дилером в нашей гостиной, — Кое морщится, потому что она не знала сколько ему было тогда лет. Он не говорил. — В десять я помогал ей справиться с приходом, в котором она не помнила не то, что как там меня зовут, даже не понимала, кто она такая. Как же она истошно кричала, что ненавидит меня, потому что ее мучали галлюцинации, но я терпел этот приступ: держал ее, чтобы не порезалась, ведь стекло тогда было повсюду. — Чуя… — у нее слезы на глаза наворачиваются, но он все также не подпускает, не давая ей разорвать это расстояние между ними. Накопилось слишком много, и он не может держать это в себе. Просто больше не в силах. Есть тольк один человек, которого он так рьяно и искренне ненавидит. И он не позволит вернуться ему: ни в свою жизнь, ни в чужую. Костьми ляжет, разрушит отношения с сестрой, неважно что придется сделать, но не позволит. Ей здесь нет места. Она ошибка. Ошибок нужно избегать. — Но это еще не все, Кое. Ты так многого не знаешь, потому что я всегда тебя защищал, старался, чтобы ты не разочаровалась в ней, чтобы у тебя был образ матери. Правда, я очень старался, — сокрушается, говорить трудно, но он продолжает, несмотря ни на что, продолжает. Как и всегда. — Помнишь свою первую девушку? Так вот: проблема была не в том, что она мне не нравилась. Проблема была в том, что Моника на нее напала, когда у нее был очередной приход. Мне пришлось стоять на коленях, умоляя ту ничего не рассказывать никому и расстаться с тобой, скинув все на меня. А те деньги, которые ты откладывала на свою поездку в Париж? Это не я их потратил, потому что обиделся на тебя. Она купила на них дозу, ведь отец разозлился и заблокировал все ее счета. А знаешь почему она не пришла на ту важную театральную постановку, которую режиссировала ты? Не потому что она тогда задержалась со мной в кино, а потому что я ее откачивал, чтобы не задохнулась в своей блевотне. Ведь она снова переборщила. Как и обычно. Нет сил стоять. Ноги больше не держат. Но он заставляет себя. Заставляет посмотреть в заплаканные голубые глаза напротив. Заставляет себе вновь вдохнуть. Перевести дыхание. Нужно покурить. Немедленно. Где же сраная пачка сигарет, когда она так нужна. Кое снова делает попытку разорвать это расстояние между ними, делая неуверенные шаги, но он не даст. Не хочет. Потому что это предательство. — Чуя, пожалуйста, прошу тебя. Мы могли бы дать ей шанс? Вдруг, она изменилась, — Кое вытирает слезы тыльной стороной ладони, размазывая косметику по лицу. Она и правда всего этого не знала. И это разбивает. Она чувствует, как ему сейчас очень больно. Моника была плохой мамой. Плохим человеком. Но разве люди не заслужили вторых шансов? Разве, их ранчо — это не вторые шансы для всех, кто однажды оступился. Разве, они не дают возможность снова восстановить сломанную жизнь. Чем она, — Моника — отличается от всех, кто были одарены таким снисхождением? — Нет. Она не изменится, — выплевывает слова. — Когда говорила, что завязала — шла, и покупала что-то дешевое и опасное, чтобы закинуться. Когда говорила, что попытается восстановить отношения с отцом — приводила в дом очередного дилера, чтобы он ее трахнул за дозу. Когда говорила, что нас любит — оставила ни с чем. Когда говорила, что я ее счастье — мне довелось помогать ей приходить в чувство, вместо того, чтобы заниматься долбаными уроками. Когда говорила, что желает для нас лучшего будущего — лишила нас денег на обучение. Все ее слова ложь. Севшая батарейка. Он просто севшая батарейка. Не более — не менее. Больше эту энергию нечем загрузить. Вряд ли, что это тот случай, когда алкоголь или никотин смогут помочь. Сейчас точно, что нет. Смысла больше нет. — Прошло столько лет! — кричит, голос осипший, а рыдания заставляют содрогаться, руки трясет, тушь некрасивыми разводами стекает по щекам. — Уходи, Кое, — он поджимает губы. Она неверяще глядит сквозь пелену, ведь слезы застилают обзор. Все в какой-то призрачной дымке. — Уходи, сейчас же. Сперва ей кажется, что послышалось, но когда он также холодно повторяет, то сердце ухает вниз, падая куда-то, разбиваясь на мелкие осколки, как и тот самый бокал совсем недавно. Он никогда ее не прогонял. Даже в самые ужасные ссоры. В те, где они друг друга готовы были убить. Никогда, слышите, никогда. — Ты серьезно? — голос дрогнул. — Я сказал: уходи, — отворачивается, чтобы перевести дух. Нужно выплеснуть эту злость. Срочно. И в тот самый момент, когда входная дверь хлопает, а красная Феррари уезжает с ранчо, скрипя покрышками, Чуе Накахаре сорвало крышу, безбожно и бесповоротно, потому что он больше был не в силах держать эту злость в себе.

***

Осаму прекрасно знает, что это очень плохой момент, когда видит, как Кое вылетает из дома заплаканная, не обращая на него внимания, заводит машину, вдавливая педаль газа и уезжая прочь с ранчо. Знает, что это очень плохой момент, когда слышит, как разбивается стекло, когда одни лишь маты, расстроенные, потерянные и звучат они болезненно. Знает, что это очень плохой момент, когда испуганная Тина выбегает из дома, кивая Дазаю, чтобы убирался, потому что через пару минут из дома раздастся четыре выстрела. Знает, что это очень плохой момент, когда поднявшиеся ото сна ковбои, прибегут спасать начальника, накинув на себя верхнюю одежду кое-как, — видно, что сборы были спешные, вооружившись ружьями, но Тина их остановит, покачает головой и тогда все они понимающе кивнут, развернутся обратно в сторону бараков, лишь поджимая губы, — все-таки сорвался. Знает, что это очень плохой момент, когда истошный крик, а из окна вылетает какая-то мебель. Дом содрогается, будто там заперт разбушевавшийся хаос. Еще череда выстрелов. Все сопровождается звуками разбитого стекла. Он стоит на крыльце, курит, легонько стряхивая пепел, когда в окно, вслед за креслом, вылетает и тумбочка, разлетаясь на мелкие щепки, а после еще какие-то вазы, предметы интерьера, все валится в несвязный ком, а снег услужливо припорошит испорченную мебель белоснежными хлопьями. Будто так и нужно. Затяжки медленные и методичные, в голове роятся странные, чудные мысли, которые подогревают, заставляют его потушить окурок, помяться нескончаемое количество времени на крыльце. Решаясь. Дабы совершить нечто безрассудное. Но когда он в таком сомневался? А после, хоть он и знает, что это очень плохой момент, когда внезапно все затихает, — приоткрывает двери, попадая внутрь дома. Им движет риск. И ничего другого. Наверное? Вокруг полный погром: в доме не осталось и живого места, потому что выжившая мебель, которую не постигла участь быть выкинутой из разбитого стекла — вся перевернута и поломана, в красивых стенах зияют дырки от пуль, пол засеян осколками, которые хрустят под ногами. Все выглядит безобразно: от красивого и изысканного интерьера, что создавал в доме уют — не осталось ни следа. Измученный дом и сломанный человек, который сидит на перевернутом диване в гостиной, глушит неизвестно какую по счету бутылку виски из горла, а после отставляет ее, чтобы стрельнуть в пустую емкость. Суммарно было уже больше десяти выстрелов. Он возвращается на место, откупоривая очередной алкоголь: взгляд потерянный, расфокусированный, а пистолет опасно подрагивает, потому что руки заходятся в дрожи. Глоток, еще глоток, выстрел. Одна из пуль попадает прямо недалеко от Осаму, который от чего-то даже не хочет отпрянуть, лишь наблюдая за тем, как свинцовая малышка застрянет в паркете, в паре сантиметров от него. Дазай переступит осколки, они скрипят под подошвами ботинок, а этот звук заставит взгляд голубых глаз подняться: уставший и теперь, что лишь где-то в самой глубине плескается утихшая злость, на ее место пришло невиданной силы ощущение крайней разбитости, терпкое разочарование, что смешано с сожалением. Ему очень жаль, что он рассказал все это Кое. А после выгнал сестру. Будь он более собранным и менее утомленным — никогда так бы не поступил. Все было схоже с тем, что этот их разговор стал просто финальной точкой, когда возгорание произошло внезапно, но его некому было тушить, поэтому пожар разгорелся с невиданной силой, заполняя все собой, и сжигая дотла каждую из вещей. Вот так он и сгорел дотла. И ужасно жалел. Время вспять не вернуть. Тело больше не кипит этой яростью, а в пьяную голову приходят лишь думы о том, что он поступил кошмарно. Переборщил. Обидел самого близкого человека. Слишком многого наговорил. Она не должна была узнать. Потому что он все эти годы сохранял образ матери для нее. Конечно, что Кое не жила в розовых очках и знала, что Моника не подарок, но просто не осознавала насколько. Как сильно Чуя в детстве переступал через себя, дабы скрыть все ее поступки. Дабы забрать ее вину на себя. Дабы Кое могла знать, что мать у нее не совсем конченная сука, которая ни во что не ставит своих детей. — Что тебе нужно? — голос у него хриплый, осипший, он щурит голубые глаза, поджигает сигарету, а после затяжки, запивает все это крупным глотком виски. Алкоголь проливается на рубашку, оставляя там некрасивые пятна, течет по шее, скатывается по ключицам, но ему как-то все равно. Он не обращает на этого внимания. — Проваливай. Я не в настроении составить компанию. Это истина. У него сейчас нет ни желания, ни сил, чтобы делать вид, что ничего не случилось. Да и слушать веселые бредни адвоката ему не поможет. Ничего уже не поможет. Он корит себя за неправильный поступок, а побороть это сможет лишь посредством того, что напьется до такого состояния, когда уснет прямо в разгромленной гостиной. И может, что забудет потушить сигарету, А тогда произойдет реальный пожар. Его он тоже не станет тушить, заставляя все сгореть. И себя, и этот чертов дом. Сейчас это выглядит довольно привлекательной идей. Но он все равно так не поступит, даже, если бы и очень хотел. У него слишком много дел на завтра. На такое просто нет времени. Под ботинками хрустит стекло, мелкие осколки дребезжат, а Осаму подходит ближе, равняясь. Смотрит заинтересованно, так, будто видит впервые. И в воздухе витает этот самый накал страстей, который пахнет ему необузданной и такой горячей злостью, что он не отказывает себе в желании втянуть носом, дабы прочувствовать все где-то там, глубже, — на клеточном уровне. Кажется, что это аромат раскаленного железа — острый и такой невыносимо жгучий, следующим нагоняет запах сгоревших дров и, не потому что камин все еще распален, а потому что именно так пахнет агрессия, хочется даже поморщиться, ведь это так пронзительно и горько. А послевкусием выступает терпкий оттенок перца, он колючий, такой обжигающий, что на глаза невольно наворачиваются слезы. Ох, да, это запах злости. И он очень приятный. Запах, который заставляет сердце бешено биться, а по телу пройти табун мурашек, которые своими горячими лапками, разогревают и распаляют, даря какие-то невиданные импульсы, как будто это мелкие молнии. Приятные. Несомненно. Словно, как те, которые заставляют его хоть что-то чувствовать. Нечто такое, что невероятно жаждешь продлить, зацепившись за этот момент, хватаясь за эту иллюзию, вбирая в себе и наслаждаясь тем, как невероятно будоражит разум и тело. Лучше любых наркотиков. Они и рядом не стояли с ощущением риска. Дешевая подделка, потому что настоящее удовольствие — это пропустить через себя чью-то злость. — Еще раз повторяю: проваливай, Саму. Я пьяный и неимоверно злой, — он говорит это с нажимом, чеканя каждое слово и, чтобы наверное, подтвердить сказанное — машет пистолетом. Не угрожающее, а скорее для того, чтобы просто отпугнуть. Но Осаму не боится. Он прямо таки, что даже одурманен всем этим гнетущим состоянием человека напротив него, право. Находиться с губернатором в одном помещении, когда он такой — опаснее, чем давать взятки, чтобы спать с маньяками, чей типаж — это ты. Опаснее, чем ввязываться в очередное безумное дело, где приходится встать на защиту ублюдка и рьяно отстаивать его честь в суде. Опаснее, чем связаться с таким человеком, как Мори Огай. Это самая горячая опасность, в которой он никак не может себе отказать. Что для других звоночек о том, что пора незамедлительно бежать, быстрее унося ноги прочь, для Дазая — слишком явный знак, что следует остаться и почувствовать хотя бы что-то. Это все также очень плохой момент, он знает, как нельзя лучше, но не может сдержаться. Так чертовски опасно. А это вкусно. Пьяный и очень злой. Ух, дайте два! Даже есть призрачное ощущение, что тело берет дрожь, та самая, когда ожидаешь чего-то. Знаешь на подсознательном уровне — готовится нечто слишком безумное. И ты не можешь стерпеть, не можешь не кинуться в жерло вулкана, не можешь устоять. Вот и Осаму не в состоянии развернуться и уйти, хотя здравый смысл запертый в клетке под семью замками, кричит ему прекратить провоцировать, потому что сейчас точно, что слишко-слишком. Но желание отдаться опасности — всегда побеждает. Дазай привык выбирать не то, что нужно, а то, что хочется. Как и в этот раз. Накахара глядит на адвоката расфокусированно, действительно, что ужасно пьян, об этом свидетельствует не только количество пустых бутылок, а и его полностью потерянный, туманный, лениво блуждающий взгляд. Клубы дыма изо рта выплывают кучными облаками, сразу же растворяясь, потому что с разбитого окна задувает морозный ветер и метель. Снежинки оседают на полу, сразу же тая, образовывая небольшие лужицы. — Ну что ты хочешь? — сокрушается, когда Осаму присаживается подле, улыбается лишь уголками губ, и не перестает изучать. — Черт его знает. Меня опасность ведет, — тихо говорит, выдавая правду, потому что тут он не врет — тело трепещет от того, что человек рядом: горячий, безумный и, кажется, что риск сейчас будет оправдан. Чуя на это заявление никак не реагирует, лишь отпивает снова виски, делает очередную затяжку, выдыхая дым прямо в лицо напротив. Голова пустая. Злость смыла все. Он впервые за столько лет наконец дал волю эмоциям. Хотя, за последние полтора месяца — это уже второй его всплеск чрезмерной агрессии. Все говорит о том, что он на последнем издыхании. Просто, не может больше скрывать того, что столько времени топит в себе. Его достало абсолютно все. Кое с желанием вернуть Монику в их жизнь — просто последняя капля. Как вишенка на торте. Словно, что довершение картины, когда художник делает последний мазок кистями, завершая многолетнюю работу в тот самый миг. Так и с ним. Последний штрих — его мать. Несоизмеримая жалость за свой поступок. Отвращение от себя за то, как прогнал Кое. Копившаяся годами усталость. Яркая и искренняя ненависть к матери. И его вечные рамки, в которых он все это держал — пали тотчас. На их замену пришла лишь какая-то скорбная нега. Будто бы настало моментальное очищение, но оно не то самое приятное, что дает желанное расслабление и позволяет все отпустить, а скорее то, что сдавливает его удавками, заставляя все равно злиться. Куда же выплеснуть тот гнев, который никак не может исчезнуть. Он везде. Словно, хворь, которая прочно застряла в организме. Убивает медленно, но верно. Знает свое дело. Слишком хорошо, сука, знает. И от этого не легче. Совсем нет. — Ударить тебя, чтобы ты отстал? — рваный смех, вымученный и такой неприятный, потому что совсем неискренний. Осаму наклоняет голову набок. Чувствует на щеке теплое дуло пистолета, потому что из него только недавно стреляли. От этого становится жарко, а дыхание приходится задержать. Потому что есть ощущение, что следующий вдох может все кардинально изменить, но ведь именно этот момент жгучей опасности хочется задержать надольше. — А тебе бы хотелось? — голос, кажется, будто и не его совсем, подрагивает от ожидания, такого, что разгорается внутри и заглушает все собою. — Я редко срываюсь на людях, как ты мог заметить, — опускает руку с пистолетом, глок падает на пол со звучным стуком. Сигарета в пальцах тлеет до фильтра. Сердце пропускает бешеные удары. Злость бурлит, да постепенно стихает. Словно, что после бури вот-вот и распогодится. Да только он не чувствует, что на небосводе покажется круглое солнце. Точно, что не для него. — Жаль, — озорная улыбка, ее не спрятать, даже если постараться, сама лезет на лицо. Усмешка нахальная. Будто бы приклеенная. Слишком сильно выдает его: нетерпение, желание, болезненный ком, что завязывается в желудке, когда хватают за ворот рубашки, притягивая предательски близко. Настолько, что он может разглядеть блеклые веснушки на чужих впалых щеках, искусанные сухие губы и почувствовать резкий аромат табака, что забивается в нос. А еще виски, — от губернатора чрезмерно пахнет виски. — Скажи прямо, чего ты желаешь, — дыхание обжигающее. Осаму мажет взглядом по чужим губам, а в голове лишь бьется мысль, что придвиньсь он чуть ближе и, если вопьется в них поцелуем, то сегодня ему точно не откажут. А хочется дико. Кажется, что это будет чем-то сродни той самой наркотической эйфории. Когда тело натянуто, как нерв. Когда в голове туман. Когда мысли путаются. Когда бьются лишь инстинкты. Словно, не лучше самого безумного животного, необузданного и рьяно желающего получить свое. Рефлекторно сглатывает, прячет глаза. Он заметил, точно, что заметил. — Мне нравятся твои эмоции, они такие осязаемые, — шепчет, чувствует, как рука на горле задерживается, сжимая уже не только ворот рубашки, а и впиваясь в кожу. Горячо. Как же ему горячо. — И что это должно значить? — большим пальцем надавливает на кадык, так, что Осаму приходится хватать воздух ртом: спешно, рвано, а от этого ведет еще больше. — Хочется нырнуть в твою злость, — хрипит, в глазах темные пятна. — С головой. Чистейшая правда. Бешеная идея. Возможно, что неимоверно глупая. Как и та, где он желает поцеловать губы напротив, чтобы дыхание заполошное, чтобы хриплый стон в поцелуй, чтобы металлический привкус на языке. Ведь есть иллюзия того, что только так — он сполна сможет насладиться глубиной этой злости. Раствориться в ней. И сам почувствовать. Понимание этого — дурманит. И когда он наконец решает, что оно того точно стоит, потому что это его шанс: упасть в тот самый обрыв, где существует лишь один риск, что будоражит его сознание, заставляя млеть от этой грядущей неги, то хватка на горле слабеет, а губернатор вмиг разрывает их чрезмерно близкий контакт. Предательски интимный. До одури возбуждающий. Наверное, что сейчас безумно желанный. Чуя отодвигается, замечая это нескрываемое разочарование, что плещется в карих глазах напротив, а искорки там какие-то: слишком неправильные, слишком жаждущие, слишком безумные. Делает глоток виски, вытирает тыльной стороной ладони губы, следя за тем, как каждое его действие считывается. Он поднимается с опрокинутого дивана, ощущая, как ноги стали ужасно ватные, а тело чувствуется тяжелым и грузным. От выпитого алкоголя нехило ведет. — Я за сегодня совершил слишком много ошибок. На еще одну у меня нет сил, — тон вновь ровный, нет ни единого отголоска того гнева, что недавно переполнял его. — Извини, Саму, я не могу дать тебе того, что ты хочешь.