В загогулинах времени: виток первый

Стюарт       Представьте, что вы от рождения слепы, а я зряч. Я вижу, что за окном пролетел голубь, а вы – нет. Для вас этого голубя не существует, и вы в него не верите – вы ведь человек здравомыслящий. А меж тем некто пришёл к вам и жалуется, что ему на голову нагадили. Я говорю: «это голубь» - но вы крутите пальцем у виска и с видом всезнающего уверяете, что сему происшествию должно быть простое разумное объяснение, а не какие-то там крылатые монстры. «Вы что, больной?» - читаю я во взгляде очередного слепца и уже в который раз без какой-либо надежды на успех пытаюсь доказать людям очевидное.       Я всю свою жизнь знал, что этот – будь он трижды неладен! – пернатый летает и метит всё, что только можно, но мне твердили: «Нет, Стюарт, ты не прав, а если у тебя не всё в порядке с головой, так хоть помалкивай об этом, не то… Не то родители затаскают по психиатрам, друзья станут шарахаться, как от чумного, в школе будешь бит, и ни одна девчонка даже близко не подойдёт к сумасшедшему».       Вот видите, как всё сложно. А я ведь просто вижу голубя за окном…       - Итак, мистер Бессер, вы подтверждаете, что вместе с Чарльзом Маккеем уговорили его сестру мисс Кейтлин Маккей спрыгнуть с Бруклинского моста, пообещав ей путешествие во времени? – следователь, точно каменный бульдог (оживший каменный бульдог) вцепился в меня взглядом покрасневших, оплывших глаз, как зубами, и ясно было, что его мёртвая хватка – это приговор: против лома нет приёма.       С девушками у меня и впрямь редко ладилось. Мне, конечно же, было чем и без них заняться: времени на изучение «невидимого мира» уходило много – практически все часы в несправедливо коротких сутках. Но надо же было найти родную душу, чтобы рассказать ей о незримых голубях и прочих своих «диагнозах». Задохлики, особенно длинные, как каланча, – народ куда как непривлекательный, и я занялся боксом. А бокс – он такой: и за непрофессиональные диагнозы позволяет взыскать со всяких умников, и красавицы в твою сторону глядеть начинают. Одна беда: как атлетическое тело притягивает, так «дурь» в голове отталкивает – эдакий магнит о двух полюсах сразу... Ну не мог же я не попытаться раскрыть им глаза на действительность! Не мог же не поведать и о треклятых голубях, которые так и летали, как нарочно, за моим окном, и о многом другом… Словом, не везло мне с родственными душами. Даже Кейт – уж на что долго пыталась меня понять – а всё равно не выдержала моей правды и ушла в свою квартирку снизу. Эх, Кейт… Только ведь поверила мне! Очень надеюсь, что они там с Лео счастливы, иначе мой широкий жест доброй воли в их сторону – всего лишь напрасно обделённый счастьем я сам.       - Вы пообещали ей встречу с человеком по имени Леопольд Маунтбаттен? Которого, кстати, в последний раз видели именно с вами по пути всё к тому же Бруклинскому мосту… Вы хоть понимаете, Путешественник вы во Времени, чем всё это для вас пахнет? Чем вообще может пахнуть двойное доведение до самоубийства? – бульдог ещё и зарычал; не будь я пуганым, это несомненно произвело бы на меня впечатление. – Да вы просто обработали их чем-то психотропным и заставили прыгнуть с моста. А причина заурядна – ревность. Вы ведь не станете отрицать, что до недавнего времени состояли с мисс Маккей в длительной интимной связи, а потом расстались. Возможно, из-за того, что у неё появился другой.       Как-то они там? Кейт уже думает, как будет продавать лифты герцога Олбанского? Или поражает высший свет своими «изысканными манерами»? Эх, Кейт, а я уже по тебе скучаю… Отрадно, конечно, что ты наконец-то мне поверила, до такой степени, что решилась прыгнуть с моста, что ты с тем, кого любишь по-настоящему, но… Я-то ведь опять один на один со стаями наглых голубей, которых больше никто, кроме меня, не видит. Чарли, разве что. Но твой братец, поверь, слишком слабое утешение.       - Я просто помог Лео попасть домой, а Кейт – найти своё счастье, - наконец, отвечаю я.       А как мне ещё ответить? Хотя, зная мир слепцов, можно предположить, что существуют куда более «правдоподобные» объяснения: «да, мистер полицейский, я подстроил двойное самоубийство из ревности» или «мы все втроём употребляли что-то психотропное», в конце концов: «мне стало тесно в моей клетушке, и я решил заграбастать жилплощадь своей бывшей подруги». Да много чего можно наплести. Всё это будет ложью, но люди вокруг охотно поверят. А как не поверить, когда всё так складно и никаких тебе голубей?!       - Если они спрыгнули с моста и разбились, то почему же не нашли их тела?       - Этим вопросом мы занимаемся, и вас, Бессер, он никак не касается. Вы с вашим сообщником то цинично и бездарно пытаетесь косить под идиотов, чтобы избежать наказания, то, наоборот, включаете знатоков. А вам меж тем ничто не поможет: в тюрьме до конца дней будете изобретать свои прорехи в пространстве-времени.       Да уж, Кейти, очень хочется надеяться, что ты там счастлива… ***       В каком-то смысле тут, в КПЗ, где я бездельничаю уже третьи сутки, даже неплохо: ни о чём не надо заботиться – размышляй себе и размышляй сколько угодно. О тёмной и светлой материи, об их структурах, таинственных и не всегда стабильных… О том, что человек создал себе удобную систему для реализации всех своих желаний: для зарабатывания денег, удовлетворения амбиций и сиюминутных потребностей. О том, что мы закопались в этом и порой задыхаемся в возведённых стенах, но упорно отрицаем существование чего-то ещё, кроме них, этих стен, кроме темницы, добровольной тюрьмы для сознания и разума.       В том только беда, что сколько б я ни старался держать свои размышления при себе, меня всё равно со страшной силой тянет поделиться ими хоть с кем-то. Хоть бы и не поддержал этот кто-то беседу, а просто выслушал. Вот как Барт. Эх, дружище… Надеюсь, кто-нибудь догадался отправить тебя в собачий приют, а то ведь – ясно, как закон Ньютона – что домой ты меня уже не дождёшься. Кто о тебе позаботится?       Даже Чарли не выслушает всё это нытьё от несчастного незадачливого Путешественника во Времени, потому что «коварного убийцу родной сестры» держат в другой камере. Вот он, гениальный артист с непризнанным талантом, точно не стал бы смеяться, называть придурком и посылать ко всем известным и неизвестным чёртовым матерям и бабушкам. Но его тут нет.       Остаётся только весьма подозрительный неопрятный субъект, сторонящийся меня со словами:       -Ну, ты и долбанутый, чувак! Неудивительно, что твоя баба с моста прыгнула.       Ох, ну что ж я мог ему ответить, кроме как: «Да, бро, она предпочла мне воды Ист-Ривера».       Кейт, Кейт, Кееейт! Ведь ты ревновала и постоянно доставала меня звонками даже после того, как ушла! А что это значит? Что я тебе чем-то да нравился? Как я вообще мог тебе нравиться? Ты же карьеристка и… Как в принципе-то сошлась со мной? Что искала? Скучно одними проектами и отчётами жить? Должно же быть хотя бы по вечерам какое-то утешение – цирк бесплатный. Или? Или в глубине души ты такая же чокнутая, как и я, и тоже когда-то видела голубей за окном? Просто затянуло тебя потом в сети дурацких матриц, в которых барахтается весь мир. А ты нормальная, ты мне поверила. Кеееейт! Моя Кейт. Уже не моя… И кто-нибудь однажды непременно найдёт твоё очаровательно-забавное фото в старых пожелтевших подшивках.       - Чего ржёшь, дебил? – сосед по камере – сама любезность.       Должно быть, я засмеялся. Мало кому это приходится по душе. Не объяснишь же, что иной раз очень хочется заплакать от безысходности, оттого и смешно. Гретхен       Что делать, когда не можешь забыть человека? Ни на час. Ни на минуту. Ни на мгновение. А всё потому, что вместе с ним увидела радугу. Вернее, видела её всегда, но старательно убирала с глаз. Даже на психиатра пошла ради этого – чтоб научиться не видеть её и стать как все – уж во всяком случае, не объектом для насмешек.       Думала, в умных книгах найду хоть что-то, что поможет победить этот недуг. Мечтала, что и другим – многим, очень многим – смогу дать шанс на обычную счастливую жизнь без косых взглядов, отчуждения и одиночества. Но этот человек всё поломал. Все мои надежды. Впрочем, они и так уже давно были призрачными, и с каждым днём всё истончались и истончались. Я держалась за них из последних сил, я твердила себе: «Верь, верь, верь!». А он пришёл и сказал, что всё это ложь. А правда – это радуга…       Он сбежал из клиники, а я позволила ему это сделать. Я поступилась профессиональной этикой, и вряд ли мне теперь светит хорошая рецензия на дипломную работу. Но всё это кажется мне пустым, ненужным. Важны только его пылающие глаза. И радуга, которую только мы с ним вместе и видим. Я верю ему, и лишь он может поверить в то, что и я её вижу. Он так же болен, как и я. Вернее, мы оба здоровы, просто чуть более здоровы, нежели все вокруг.       Стюарт Бессер, что с вами? Где вы? Я разузнала ваш адрес, но там вас нет. Соседи говорят: дня три назад возвратился, ушёл куда-то с приятелем, который жил в вашей квартире, пока вас не было, потом вернулись. Затем опять сорвались в неизвестном направлении («О, как похоже, - говорила ваша соседка, - на этого сбрендившего бездельника»), и больше вас никто не видел.       Что-то случилось! Я точно знаю! У меня всегда сердце не на месте, когда что-то случается. Мистер Бессер, Стюарт, я не могу вас потерять. И я даже не знаю, чего в этом моём состоянии больше: желания хоть раз ещё услышать из ваших уст, что я не идиотка, или просто убедиться, что у вас всё хорошо.       Слёзы… Ну, что они льются и льются, будто где-то внутри лопнула сантехническая прокладка, и воду не перекрыть. Выйти на улицу ещё раз? Снова поехать по тому адресу, побродить там по окрестным улицам? Да, да, именно это и сделаю, только телевизор выключу. Этот местный канал – совершеннейшая белиберда: я уже битых четыре часа прислушиваюсь к тому, о чём там бубнят в надежде уловить хоть что-то дельное, но на экране лишь выставки современного искусства, открытие нового автосалона и прочая чушь ни о чём.       Постойте, постойте… Что? Бессер? Обвиняется в двойном убийстве?! Нет, нет, быть того не может, нет! Не верю! В радугу верю, а в это – нет!       Я всю жизнь была чокнутой, хоть и старалась, чтоб это не слишком бросалось в глаза. Выходило не всегда (в последние годы, правда, взрослая жизнь среди тех, кто подавал хороший пример, сделала своё дело), но вот я опять сорвалась, я снова несусь кувырком под крутую гору, обдираю кожу, больно ударяюсь, страшусь и в то же время упиваюсь этим падением. Ведь оно – почти что полёт, а не каменная глыба, придавившая и не дающая вздохнуть, не тюрьма, где велят сидеть для твоего же блага, а манящий свет из окошка с решёткой без устали льётся и льётся на тебя, не давая забыться и смириться с неизбежным. И как он мучает, этот свет, распадаясь на струи радуг…       Тюрьма… Следственный изолятор? Полицейский участок? Где искать подозреваемого в какой-то несусветной, нелепой лжи? Я точно знаю: Стюарт не болен и не опасен.       «Гретхен, Гретхен! – так и слышится вежливый, негромкий, но укоризненный голос старого психиатра, у которого я проходила практику. – Ну как же так? Вы, будущий целитель душ, так просто взяли и купились на бред сумасшедшего, а этот безумец лишил жизни двоих человек…»       Нет, не верю! Не верю! Я должна с ним поговорить! Но как мне найти его, боже, как?