В загогулинах времени: виток первый

Стюарт       - Гретхен, что ты такое творишь? – я кое-как ввалился в высокую, как у всех служебных машин, кабину мусоровоза, уже открыл было рот, чтоб добавить: «Что бы ты ни задумала, у тебя будут большие неприятности? На что они тебе?» - но тут увидел на полу под сидением довольную морду Барта обо всём позабыл.       А меж тем девушка, на вид такая хрупкая и ранимая, заставила стальную махину быстро (быстрее, чем этого можно было ожидать от неуклюжего и тяжёлого мусоровоза, резким рывком выехать на проезжую часть и покатить куда-то в неплотном уже потоке автомобилей.       - Гретхен, куда мы? – если б безумная практикантка из психиатрического отделения не была за рулём, если б недавно сломанную ногу не прострелило болью, если б руки мои всё ещё не сковывали наручники и если б счастливый пёс не пытался всеми правдами и неправдами поймать их и обслюнявить, то я непременно схватил бы девицу за плечи и, наверное, как следует встряхнул бы, чтоб привести в чувство.       - Обещайте, что возьмёте меня с собой, мистер Бессер, - вместо ответа, вся дрожащая от волнения, но уверенно ведущая самый неподходящий для побега транспорт, попросила она и вновь, как и раньше, обдала меня своим излучением в 540 Терагерц.       - Я бы рад, Гретхен, - я опешил и с ужасом услыхал позади нашего шикарного авто звуки полицейских сирен, - но… куда?       - Туда, куда вы отправили вашу бывшую подругу, Стюарт, - выдала вдруг зеленоглазая девушка и прибавила ходу, отчего мне сделалось не по себе ещё больше. – Куда же, если не туда? Здесь вас упекут пожизненно, а ни в тюрьме, ни в психлечебнице вам не место. Ваше место – это щели во времени. Переходить из одной в другую, понимаете? А я с вами! Я бывала в одной из них, я не сумасшедшая, я вам верю! И прыгну с Бруклинского моста, мистер Бессер! Вместе с вами!       Я всё ещё не мог поверить во всё происходящее и вымолвить хоть слово.       - Гретхен, ты… ломаешь себе жизнь, - выдавил я, наконец, пытаясь усмирить Барта, который уже залез на меня и тянулся мокрым носом и языком к лицу. – Я не хочу этого.       - Моя жизнь давно сломана, - бросила моя неожиданная сообщница и свернула с улицы в проезд, явно намереваясь выехать к заветному мосту; вой сирен же становился всё отчётливей, и погоня, судя по всему, прирастала новыми машинами. – Тем сломана, что я почти уже десять лет пытаюсь жить так, как будто ничего не произошло, как будто я сама себе вру и считаю себя идиоткой, правду – ложью, а то, чего хочу – бредом. Так вы возьмёте меня с собой, Стюарт? Возьмёте смотреть на радугу?       Я вновь онемел и от дерзкого побега на мусоровозе, и от признаний девушки, которую теперь хотелось обнять так же крепко, как Барту – облизать меня с ног до головы, но сумел лишь кивнуть и выдавить нечто такое, чего и сам никогда и ни за что бы не понял. Но Гретхен услышала в моём мычании то, что хотела, и ещё безрассуднее погнала от преследователей.       Резкий поворот – и меня с четвероногим приятелем кидает на дверцу: хорошо, что та заперта, не то костей бы нам не собрать – это точно. Хотя… после прыжков с Бруклинского моста и падения в шахту гениального изобретения князя Олбанского мне, наверное, ничего уже не страшно. Что-то громыхнуло в кузове мусорной машины – похоже, что после себя мы с Гретхен оставим этому миру не слишком приятные и совсем не ароматные воспоминания о себе.       Что ж, дорогой Нью-Йорк моего времени, прости, но ты большой и, без сомнения, переживёшь сию крохотную неприятность. Гретхен       Почему мне не страшно было сминать мусоровозом автозак, а потом гнать во весь опор, нарушая правила? Почему не страшно было рассказать всё Стюарту, который, может, и не согласился бы на такое безумие? Почему мне не боязно теперь, когда я стою на узкой, выпирающей конструкции великана-моста, а подо мной, если упасть просто навзничь – проезжая часть, а если прыгнуть, то воды пролива Ист-Ривер.       Почему я не боюсь ошибиться и умереть такой молодой, почему не пронзает ужас при мысли о возможном ударе об асфальтовое покрытие или о воду, о шоке безвременной смерти, которой совсем не хочу и к которой не готова?       Потому что смотрю на Него, как будто внутрь самой себя, и понимаю, что только Он и есть истина в этом мире. Здесь, в этом городе, который кажется целой бетонной планетой, истину называют душевной болезнью. Я и сама много лет заставляла себя так думать, пыталась изучить с привычной для всех точки зрения и избавиться от неё. Но я лгала самой себе, и шла не тем путём, не за теми людьми и идеями.       Теперь же всё правильно, и потому я ничего не боюсь, но даже если что-то пойдёт не так, если мне суждено безвременно и бесславно окончить свои дни в объятиях этого человека, то большего счастья я себе и не пожелала бы. Потому что рядом с ним я безмерно счастлива, так, что и выразить нельзя никакими словами. Может, только стуком сердца, или дыханием, которое, соединяясь с его, прожигает до последней трепещущей клеточки. Так тепло рядом с ним, так спокойно, будто он – единственное место и время во всей вселенной, где и когда мне только и следовало всю жизнь находиться.       Тепло большого сильного тела, рук, в кольцо которых я и Барт кое-как втиснулись, ибо наручники было не снять, близость мужского лица с забавно мягкой, и тем влекущей линией губ, с непреклонной твёрдостью и уверенностью во взгляде, с горящими в каком-то невообразимом экстазе глазами, с безумной, но искренней улыбкой во весь рот – всё это не приходило мне ни в горячечных снах, о каких никогда никому не расскажешь, ни в мечтах, но, казалось, именно там всему этому и было самое место. В грёзах ли, наяву, но он будто был со мной всегда. Незримо. Он и был моим сумасшествием, моим никому непонятным взглядом на мир, моей правдой, моим вторым «Я», моей чудесной фантастической радугой.       - Стоять! Полиция Нью-Йорка! Не делайте глупостей! – кричат полицейские, нагнавшие, наконец, нас; как беспомощны их взгляды и жесты в нашу сторону, и как всесильны мы, им не подвластные.       Не делать глупостей? Серьёзно? А что же делать тогда? Умности? Вновь отречься от себя, загнать истину в угол и заклеймить как игру больного воображения, как ложь, как повод возненавидеть себя и исправить в угоду слепцам? Самим себе вырвать глаза, чтоб не видеть радуги?       Нет, господа, нет. Вот это уж точно глупость.       Стюарт это понимает. Как я, и даже глубже, наверное, чем я. И он, ни на кого и ни на что не обращая внимания, прижимает к себе меня и своего пса, и мне остаётся только закрыть глаза.       Страшновато лететь, но не страшно падать. Интересно, какая ты – Загогулина Времени? Такая же, как и в прошлый раз, или всё же немного другая?