Psithurism

Sound: Tom Chaplin — Overshoot

Ненависть. Ненависть такое поглощающее чувство, не правда ли? Сильное. Не существует ничего сильнее и ярче ненависти. Перманентное, больное и ядовитое чувство. Нет, это даже нечто большее, чем простой яд. Нечто, проникающее под кожу, заменяющее собой кровь, заставляя её подсыхать, сворачиваться и гнить прямо в жилах. Нечто въедающееся в сердце, уродующее изнутри, заставляющее гноить и разлагаться. Её невозможно взять под контроль, нельзя выдохнуть из груди, как табачный дым, очищая лёгкие. Она заползает и оседает куда глубже, забивает собой сосуды хуже холестерина. Она тонкая, почти невидимая игла, что с ужасающей скоростью несётся по венам, уже совсем опасно близко к сердцу. Ещё каких-то сраных несколько секунд, и ты умрёшь. Ненависть проглотит и уничтожит. Бессмертное чувство, губящее жизнь. Без срока годности. А ненависть, родившаяся из любви… Именно поэтому Чонгук ненавидит. До рези в желудке, разрывающейся селезёнки под рёбрами, напрочь сорванного голоса, искр перед глазами, будто он чёртов эпилептик. До разодранной в кровь груди, потому что зудит так, что нет сил терпеть. Фантомно, не по-настоящему, но так реально и огненно, что хочется снять с себя кожу и больше не чувствовать. Да, он именно ненавидит. Потому что «ненавижу», брошенное осипшим голосом в пустой тёмной комнате, куда более значащее, наполненное и бритвенно-острое, нежели слащавое и никчёмное «люблю». Просто им не описать то стихийное бедствие, что превращает кости в шелуху, перемалывает изнутри одного потерянного человека. Потому что «люблю» слишком расплывчатое, убогое и жалкое слово для всего этого… И эта ненависть — всё, что ему могут предложить, и он безоговорочно примет все условия игры, пойдёт на эту сделку. Потому что ненавидит. Потому что ненависть больше любви. Отвратительная головная боль заставляет открыть глаза. Трещащая в проигрывателе пластинка Radiohead раскалывает черепную коробку пополам. Он делает большой глоток из полупустой бутылки виски, в руках с которой отрубился пару часов назад. Он даже не морщится и не выдыхает, потому что вкус солода и дубовой бочки стал привычнее и слаще родниковой воды или бананового молока. Нужно просто промочить горло и смазать это поднывающее чувство, что ощущается так, словно он проснулся с перфораторным сверлом в виске, которое с тупым звуком пробивает ткани, упираясь в череп. Оно не вонзается глубже, чтобы наконец-то уже раз и навсегда оставить тебя овощем, а лишь царапает, причиняя ещё больше боли. Но, если честно, не помогает. Вообще ни капли. Тело — переваренное, пережёванное и выплюнутое кем-то желе. Костей будто нет, но стоит двинуться, как ощущается каждое сухожилие. Постоянно подкатывающаяся тошнота, издевающаяся, злорадно смеющаяся над ним, как мерзкая восьмиклассница, громко отшившая перед всем классом, всё никак не может решить, добить уже или нет. Но лучше уж так, убитым, в дерьме, варящимся в жалости к самому себе и блевотной ненависти, чем на трезвую смотреть на давно обезличенный гнетущий город. Ебано? Невыносимо. Хочется вырваться? До трясучки. Получится? Нихуя. Пробовал — знает. Наивно надеясь, что это поможет снова увидеть мир цветным и чётким, он пытается растереть горящие глаза, на которых когда-то раскалённым клеймом выжгли чужое имя. Только цветные искры мимолётны, как огоньки фейерверка — те, что взрываются и тут же затухают в воздухе, оставляя лишь мутный плотный сгусток пепла, разносимого ветром, тем самым добавляя городу всё новый и новый оттенок серого. Где-то за окном небо цвета маренго, лица людей на улице — ковентри, занавески в его комнате — сталь, а собственная душа — кажется, обсидановая. Ещё один глоток, только на этот раз залпом и до дна, через рвотные позывы, и душащий жар, разливающийся по гортани и трахеям. А затем фирменная бутылка с красивыми завитушками в виде лозы, или хер пойми что это, летит в стену около окна. В привычное место. Как ни странно, он каждый раз попадает почти в одно и то же место. В большое бесформенное грязно-жёлтое пятно, в тени квартиры больше походящее на чьи-то вышибленные мозги, аккуратно между картиной, которую ему когда-то подарил он, и некогда тонким белым тюлем, что теперь походит на половую тряпку. Ох, как красив Кандинский. Непонятный нихуя. Чонгук всегда считал, что это мазня: линии, кубы, бесформенные пятна цвета героиновой депрессии — то ли словить триповый приход от залипания на сей шедевр, то ли выйти в окно от большой «любви» к искусству. Дрянь всё это. Чья-то отрыжка на холст, возведённая невеждами в абсолют, сотканная из лжи и бездарности, гордо наречённая абстракционизмом и увековеченная в учебниках Мировой Художественной Культуры, как что-то выдающееся и великое. Пустая, посредственная поебень, от которой Чонгука только тошнит. А ведь кто-то стоит напротив сего произведения, рассматривает долгие минуты, одухотворённо, словно инок, рассказывает, что видит в этих пятнах страсть и бурю, революцию, любовь и опасность. Чонгук видит только тупое ничего. Все эти люди, считающие себя знатоками и ценителями, видимо, просто не видели истинное произведение искусства, живое, сваянное лучшим из творцов — жизнью. Но рука не поднимается даже коснуться картины, не то что сорвать и отправить на свалку, где ей место больше подходит. Затрещавшие осколки сыплются на пол на такое же битое стекло, на бутылки, что оказались более стойкими или брошенными без особого энтузиазма. Они сыплются, отыгрывая Моцартовскую Лакримозу, скорбно растягивающуюся по стенам, как вселенская скорбь по его жизни. Он пьёт. Удивительно, да? Сам не знает, насколько давно. Сколько прошло часов, дней или месяцев с тех пор, как он открыл первую бутылку, осушая её сразу на треть, задыхаясь, хватаясь за грудь, пытаясь ухватить губами воздух, откашливаясь и падая на эту мятую и грязную постель, которая слишком долго для того, чтобы это было правдой, хранила запах. Чонгук впал в беспамятство. Глубокое и настолько беспросветное, что солнце над поверхностью водной глади, в которой он тонет, уже больше походит на отблеск прошлогоднего июльского рассвета. Страшное, вообще-то. Но самое отвратительное — оно не помогает. Никак. Ни на одну блядскую секунду его бессмысленного водоворота жизни. Он не помнит, когда последний раз ел, когда вставал с этой самой кровати, когда последний раз писал музыку, когда менял пластинку, когда разговаривал хоть с кем-то, кроме собственного убитого отражения в зеркале, когда видел реальный свет, а не искусственный, за вечно занавешенным окном спальни. Не помнит, когда хотя бы умывался, о душе и речи не идёт. Не помнит, когда вообще чувствовал себя живым. Он стал походить на собственную тень, на голый призрак того человека, которым когда-то пытался быть: улыбчивым, ослепляюще ярким, разговорчивым до раздражения, амбициозным, шумным. А ещё он был юн. Зато хорошо помнит запах. Помнит, что прободная рана прямо посреди солнечного сплетения, нарывающая, гноящаяся, не может затянуться. Зашивай, ставь скобы, заклеивай, да хоть целую бутылку этого мерзкого дешёвого пойла в неё засунь до горлышка — всё равно не поможет. Рана, словно очередная открытая любопытными и наблюдательными астрономами массивная чёрная дыра, носящая поэтичное и слишком громкое, чтобы произносить его вслух, имя «Ким Тэхён». Чонгук кое-как встаёт, пытаясь не впечататься лицом в паркет от слабости в ногах, лениво раздвигает носком пустые бутылки и наполовину истлевшие бычки, которыми, как драгоценными камнями, усеян весь пол рядом с постелью. Наощупь пробираясь к столу, к своей невероятной радости, находит там бутылку французского красного полусладкого, того самого, его любимого, и со всей силы нажимая, почти слыша, как хрустит собственный палец, продавливает пробку. Кроваво-красное вино не кажется таким насыщенным, как багряные уродские ссадины на душе. Он добился того, чего сам хотел. Он пошёл ко дну, прекрасно зная, что так будет, но почему же не отпустило даже на миллиметр? На ёбанную мизерную сотую процента? Внутри гнетущая пустота. Звенящая, эхом отдающая обратно все безнадёжные мысли. Он топит себя. Живьём. Топит в приторной, вяжущей патоке, привезённой, по словам производителя, из Бордо, когда слышит, как предательски вибрирует телефон где-то на полу около тумбочки, рядом с упавшей подушкой. Он игнорирует, списывая это на бред. Алкогольная делирия, не иначе. Но на задворках сознания маячит понимание, что всё настоящее. Чонгук стоит около полуминуты, упираясь ладонями в стол, пытаясь сфокусировать рассеянный взгляд на небольшом голубом стикере на стене. Аккуратным округлым почерком, красивым и даже милым, на ней небрежно и наспех выведена всего пара слов: «Ты принадлежишь мне». Он болезненно усмехается, тяжело и неуклюже ловит себя в пространстве, когда одна рука соскальзывает со столешницы. Может, лучше было бы не стараться балансировать, а отдаться случаю и приложиться виском, например, к углу? Эта мысль кажется ему и привлекательной, и мерзкой. Он жалок и слаб, да, но не настолько же. Чонгук подаётся вперёд, срывает дебильный стикер, сжимает его в ладони, но без агрессии. Не швыряет его в угол, не тянет в рот, чтобы переживать и выплюнуть, а просто легко отпускает, роняя к своим ногам. Он медленно делает шаг в сторону кровати, подходит к телефону, надеясь, что сейчас перестанут звонить, чтобы не видеть. Не подтверждать свои догадки, а просто снова упасть лицом в матрас, пытаясь всей грудью вытянуть последние крупицы нужного аромата и уснуть. Желательно на следующие лет сто. Экран гаснет, и Чонгук выдыхает, сам не зная, от облегчения или от обиды. Так правильнее. Так проще. Если вообще хоть что-то, блять, могло бы быть проще в его жизни. Не проходит и пары секунд, как дисплей загорается снова, выдавая одно-единственное имя, которое мечтал увидеть и мечтал больше никогда не знать. Ложью будет говорить, что он испытал хоть небольшое удивление. Кто ещё может звонить ему в час ночи? Кто вообще ещё может звонить ему? Он не признается даже сам себе, но он ждал. Как чего-то неизбежного, что обязательно должно случиться. Как знать, что солнце всё равно достигнет зенита, а моря будут шуметь, сколько бы ты ни затыкал уши. Чонгук падает на колени, подхватывая ватными руками мобильник, улыбается как-то жалобно и пошло, смеётся сам над собой. Со стороны он похож на выжившего из ума, но кто скажет, что это не так? Он, кажется, побил собственный иллюзорный, бессмысленный и никому не нужный рекорд и смог не думать о нём несколько тоскливых похмельных суток. От слова совсем. Потрахаться даже попытался, пьяный и разгорячённый паренька какого-то к себе затащил, ни лица, ни имени не помнил, лишь силуэт фигуры, слишком похожий на нужный. Ещё волосы смоляные и вьющиеся. И умственно отсталому понятно, что ничего из этого не вышло бы. Да и не могло. И разве нужно объяснять почему? Как вообще заводиться от наигранных, механических, режущих, словно тупым пластиковым ножом, слух и горло стонов какого-то дешёвого парня после его бархатистого глубокого баритона, нежного и обволакивающего, утаскивающего в огненное пекло, где ты будешь готов жариться всю жизнь, выкипая до остатка? Как возбуждаться от грубых, мерзких прикосновений после его шелковистой велюровой кожи, что лучше дорогого атласа? Ощущая шершавую наждачку под руками? Как после наспех брошенных прикосновений, иногда грубых и резких, но столь горячих и сокровенных, от которых крошилось тело, вообще возможно терпеть хоть чьи-то другие? Даже не желать, а просто вымученно терпеть? Вот так, отобрав спокойствие, душу и сердце, этот человек отобрал даже возможность просто перепихнуться, чтобы снять напряжение и отвлечься. Прискорбно, вообще-то, охренеть как. И вот, он держит телефон в руке, чувствует, как желудок сжимается, и его выворачивает не фигурально от одного лишь имени, от упоминания. Он чувствует шёпот у уха, чувствует взгляд этих бездонных карих глаз, которые жалят как медуза и которые смотрят с каждой чёртовой стены, преследуют. Палец тянется к кнопке, он хочет ответить, заорать в трубку, завыть во всю глотку, чтобы сказать наконец о том, как невыносимо он соскучился, как захлёбывается слезами, второй раз за месяц ломая пястные кости о столешницу, стараясь перебить монотонное внутреннее нытьё живым физическим ощущением боли. Донести, как стены сжимают горло от одиночества, давят. Как нестерпимо искать в бреду и не находить его рядом. Что вместо тёмной комнаты хочет видеть слепящую улыбку, вместо гнетущей звонкой тишины слышать сладострастные стоны, слышать своё имя, хоть ещё один раз. Телефон гаснет, а Чонгук пинает тумбочку, уже не смеётся, улыбается лишь, отчего-то ласково и искренне, убеждая себя в том, что это последний звонок, что три звонка — это предел, что его отпустили, но экран загорается вновь. Сил не осталось. Ни на смех, ни на пиздострадания, ни на эмоции, ни на то, чтобы всё это вытерпеть. Он горит и выгорает. Уже давно, на самом деле. Только всё никак не может выгореть окончательно, так, чтобы угли уже остыли. А в голове из ниоткуда глубоким театральным баритоном с хрипотцой вдруг внезапно звучат стихи, которые он будто распевал наизусть: «Только пепел знает, что значит сгорать дотла». Он слаб, он падаль, только ведь… «падаль — свобода от клеток, свобода от целого: апофеоз частиц». Но только ведь и свобода — эфемерна и неосязаема, она иллюзорна и субъективна, она даже больше не снится. Последняя попытка сорваться с крючка, но его, как оглушённую рыбу, бывалый рыбак сетью уже тянет на сушу. — Бля, Чонгук, разучился телефоном пользоваться? — а Чон молчит в ответ. Он голос услышал и хочет слушать его вечность. Тэхён, кажется, взбешён и нетерпелив. Он не привык звонить ему больше одного раза. Обычно он даже не ждал дольше шести гудков. Почему шести? Да чёрт его знает, пунктик видимо какой-то. А сам Тэхён — пунктик Чонгука. — Ты дома? Хотя, где ты ещё можешь быть. Приберись там, не хочу приезжать в бомжатник, и окно открой, а то запах твоего дешёвого и паршивого табака потом из волос несколько дней не вымыть. Приеду через полчаса. А хотя нет, знаешь, похуй, хочу трахнуться в прихожей, на той пиздатой винтажной бархатной софе. И это всё звучит так буднично и знакомо. Даже страшно от того, как привычно. Для Тэхёна, видимо, не было всех этих дней или недель. Чонгук всё ещё не помнит, сколько прошло с того дня, как он вышел из его квартиры, принимая для себя, возможно, самое правильное и одновременно самое ужасное решение в жизни. Ким лежал на смятой постели, привычно обнажённый, любующийся своей охуенностью, специально прогибаясь в спине, чтобы продемонстрировать свои лучшие изгибы. Он подставлял их под утренние лучи уже тёплого майского солнца, что пробивались через окно в крыше, заставляя свет жадно облизывать его кожу, придавать ей оттенки свежеположенной на холст позолоты, мерцать и переливаться, словно перламутр. Он с жадностью разглядывал чужую напряжённую израненную спину. Тэхён крутил зажигалку между пальцами, не решаясь подкурить, и мысленно выстраивал планы на предстоящий вечер, в которых Чонгука, конечно же, не было. — Не помню, чтобы вчера разрешал тебе тут ночевать, — бесцветно протянул Тэхён, переворачиваясь на спину и, закинув вытянутые руки за голову так, чтобы они свисали с постели, сладко и долго потягиваясь, от чего тонкая кожа обтянуло и выделило каждое ребро. Поясницу чуть саднило, но ему это нравилось. А вот Чонгуку дрожь в собственных руках — нет. У них было типичное для таких странных недоотношений правило. Хотя отношения их назвать типичными нельзя. Да и отношениями, на самом-то деле, наверное, тоже. Точнее нет, начнём по-другому. У Чонгука никаких правил не было и быть не могло, а вот у Тэхёна были «границы», которые он нарушать не спешил, и посягательств на них не терпел. И первая такая граница пролегает аккуратно вдоль его огромной постели, больше походящей на простой ахуенно дорогой матрас посередине спальни, в которой ничего кроме него нет. Трахаться в ней он может с кем угодно, а вот спать — только один. Может даже не менять бельё после, чтобы ещё какое-то время утопать в этой ауре пошлости, разврата и низменной «грязи» человеческих желаний. Такая «грязь» ему даже чем-то симпатизирует, странно завораживает вся эта сладострастность греха, а вот чтобы с ним рядом кто-то спал — по-настоящему грязно. Парадокс? Идиотизм. И Чонгук это прекрасно знает. Обычно он лежит ещё минут двадцать после того, как Тэхён уснёт, переводя дыхание, пожирает себя изнутри, а затем встаёт, одевается, собирает за собой «мусор» и тихо уходит, как побитый щенок, снова сгрызая ногти до крови. Но в этот раз он позволил себе вольность, сдаваясь желанию увидеть Тэхёна утром, в солнечных лучах, мягкого и обнажённого, открытого, беззащитного и умиротворённого. Таким, каким он его представлял. Таким, каким мечтал видеть. Нет, он даже встал, оделся, собрал по обыкновению с пола пару презервативов, пакетики из-под смазки, пустую бутылку мерло, выкинул всё это в мусорку на кухне, быстро покурил в форточку, активно выгоняя дым руками в окно, чтобы не дай бог не тянуло в спальню. Остановился у входной двери почти на десять минут, смотря в неё и ощущая сердцебиение в гортани, а потом развернулся, разделся, и упал рядом, забивая на всё. Утром он скажет, что просто случайно отрубился без сил, хотя с ним не бывает «случайно». И Тэхён, к слову, об этом тоже знает. Он лишь лежал, рассматривая еле заметные звёзды на фрагменте небосклона, что податливо раскрывалось перед ним в окне над головой. Пересчитывал их, будто ожидая, что где-то там вот-вот загорится ещё одна или хотя бы упадёт, подарив ему возможность загадать желание. Он прислушивался к размеренному тихому дыханию рядом, не способный поверить в то, что этот человек, похожий на пожар, может так спокойно спать. Сглатывал, переворачивался так тихо, как только мог, чтобы не выдать себя, не разбудить. А потом два часа просто рассматривал, как голодный коршун свою медленно умирающую добычу. Или, скорее, как добыча рассматривает кружащего над ней коршуна, зная, что тот ждёт его кончины. Хотя, кажется, его клевали ещё живым. Полуживым. Если Чонгук падаль, то Тэхён падальщик? Грубо. Очень грубо. Чонгуку мерзко от этих мыслей. Ему вообще от себя уже давно мерзко. Но ничего с собой поделать он не может. Потому рассматривал и упивался. Мягким изгибом плеча, талией, похожей на нарисованную Айвазовским морскую волну, родинкой на правой ягодице, кажущейся той самой звездой, что недостаёт на небе. Длинными, бесконечно длинными и идеальными ногами, как линия горизонта в полный штиль. Теми, что так идеально иногда обхватывали его спину. Боже. Разве он сможет без него жить? Не жить — дышать? Любовался круглыми пятками, которые хотелось целовать. Выступающими позвонками, чьи углы грандиознее Пирамид Хеопса. И, конечно же, лицом. Самым красивым в мире лицом. Ресницами, которые не сравнятся в пышности даже с веером артистов бурлеска. Он больше похож на самую дорогую, красивую фарфоровую куклу, чем на настоящего человека. Это безумие. Он просто не может существовать. Но от его реальности в ту минуту Чонгук задыхался, ощущая только своё срывающееся сердцебиение. Он так безумно влюблён в каждую крохотную деталь, в самый малейший участок кожи, чуть ли не в каждую, мать его, клетку этого человека, что это похоже на одержимость. И никто в этой самой одержимости с Чонгуком сравниться не сможет. Потому что он болен. И эта болезнь вшита в его тело. Вбита бесцветными чернилами по всей коже чужим именем. Всё в нём кричит о дикой, необузданной и такой сильной любви, что узнал бы об этом немного хоть кто-то, вся романтическая проза в мире обесценилась бы и вымерла из-за своей ничтожности, как пустой жанр, не способный по-настоящему рассказать о чувствах. Как что-то до ужаса банальное. Чонгук не мыслит себя без Тэхёна. Не видит смысла. Не хочет его даже искать. Он буквально дышит лишь в моменты их близости, загибаясь от асфиксии без. И он всё ещё не понимает, как и когда сумел разменять свою душу всевышнему, чтобы Тэхён всё ещё, иногда, но стонал его имя. В нём самом давно нет ничего своего, всё: мысли, сердце, душа, желания, чувства, фантазии, воспоминания, тело, даже сны — всё Тэхёна. До остатка. Которого нет. — Мне не нужно твоё разрешение, — тихо огрызнулся Чонгук, собирая свою одежду с пола, сам от себя такого не ожидая, но ему вдруг так плевать стало. Он не будет врать, говорить всё то вымученное «просто уснул». Почему он не может позволить себе крохотное банальное упущение, когда Тэхён может позволить себе распоряжаться его жизнью? — В следующий раз будешь ночевать за дверью, в подъезде, — скорее больше наигранно огрызнулся Тэхён, ёрзая на постели, оглаживая собственную грудь, кайфуя от собственного тела. Ему нравится провоцировать, ему нравится мысль о том, что он может быть центром мира другого человека. Хоть тот этого и не признаёт, он прекрасно знает, что роится в чужой голове. — Я не вернусь, — сипло, собрав всю уверенность, что только мог в себе найти, процедил Чон, стараясь держать эмоции под контролем и не оборачиваться. Он спешно натянул джинсы и худи на голое тело, впрыгнул в кроссовки около двери. Он ощущал, как его спину жалит самодовольная ухмылка и игриво закатывающиеся глаза, как бы уныло подтверждая его собственные мысли на счёт всего происходящего. — Ты забавный, — фыркнул Тэхён. Чонгук слышал, как скрипят пружины новенького матраса, ноги опускаются на пол, лёгкие шаги за своей спиной, и очень надеялся, что его не попытаются остановить. Хотя обманывался он лишь в мысли, что кто-то в этой комнате вообще попытается это сделать. В противоположном углу открылось окно, впуская прохладу, тут же вплетающуюся в его влажные растрёпанные волосы, слабо уловимые нотки хорошего немецкого табака ударили по ноздрям. — Я не вернусь, Тэхён, — Чонгук прикрыл глаза на секунду, хватаясь за дверную ручку, и услышал, как внутри ломается. Ломается один несостоявшийся человек. Он, вообще-то. Чон представлял это не так. Каждый раз, прокручивая в голове эту ситуацию, он надеялся на то, что отпустит. Верил в это почему-то, как мальчишка. Что кто-то сверху, в кого он, к слову, никогда не верил, сжалится над ним и поможет. Случаются же чудеса, верно? Вот так в раз, переключатель в голове щёлкает, и просыпаешься с мыслью «не люблю». Понимаешь, что не чувствуешь ничего, кроме вселенской… Радости? Да, это именно она. Радость от ощущения себя, наконец, свободным. Ведь нет ничего важнее свободы. Чонгук верил, что выйдет и даже не обернётся, выдохнет, закурит, вдохнёт, и покажется, что даже легко вышло, без слёз, грусти и сожаления. Но от себя не убежишь. А чудеса не случаются с Чон, мать его, Чонгуком. — Вернёшься, — всё с той же ухмылкой спокойно выдохнул табачный дым Тэхён, разглядывая солнечные зайчики, прыгающие по соседним крышам. И Чонгук вышел тогда за дверь, зная, что вернётся. Потому что, блять, просто не сможет по-другому. По-другому он не выживет. Честно признаться, он держался почти даже молодцом. Хватаясь за мысль, что ещё пару недель запойного алкоголизма, и его мозг просто начнёт разжижаться, стирая все ненужные (нужные) образы, воспоминания, ощущения. Так бы и произошло. Обязательно. Когда-то же должно было? Непременно. Иначе не бывает. Всё стирается. Чувства гаснут до такой степени, что рано или поздно перестаёшь чувствовать. И жизнь начинается с чистого листа. Вновь цветная. Но что мы говорим богу смерти? Правильно — не сегодня. — Нет, — плохо скрывая дрожь в голосе, отвечает Чон. Снова соврёт, если скажет, что не ликует внутри лишь от осознания того, что Тэхён всё ещё хочет его, именно его, и что, возможно, через ничтожные двадцать девять минут сорок секунд он коснётся его кожи, сжимая упругие бёдра, впиваясь в шею, как скиталец в единственный глоток воды после прогулки по пустыне длиною в год. — Что «нет»? — Чонгук даже видит, как Ким незаметно ухмыляется всего лишь крохотным движением уголков губ, при этом совершенно не меняясь в лице. Надменно как-то, но так, как умеет только он, пуская обжигающий холод по пояснице. — Я не дома, — сухо отвечает Чон, замечая, что голос его совсем не слушается. Когда он последний раз разговаривал? Только кричал и матерился в пустоту последнее время. — А где? — звучит совсем незаинтересованно, пусто и поверхностно, будто вопрос задан, чтобы просто заполнить тишину, но внутри что-то проваливается в пропасть нескончаемой эйфории, возносит от мысли, что Тэхён может беспокоиться о нём, думать. И всё же осознание, что этот вопрос был скорее механическим, трезвит. — Уехал к другу. — У тебя нет друзей, — на том конце снова слышится излюбленный звук зажигалки, а за ним резкий короткий выдох. Он будоражит. Он жжёт внутренности хуже всего ёбанного алкоголя, выпитого за последние сутки. И эта скупая грубость — яд, выплюнутый ему в лицо, — уже совершенно не ранит. Она разъедает от трепета, потому что после секундной паузы Тэхён добавляет: — Думаешь, я не знаю тебя лучше, чем ты сам? — эти слова пустые, ничего не значащие, но для Чонгука… Они значат весь мир. Целую ёбанную вселенную. — Тэхён… — М? — сладко и игриво Ким мычит в трубку, явно облизываясь на той стороне провода. — Что ты доебался? — очередная заведомо провальная попытка. Но чувство собственного достоинства ещё пытается истошно кричать, погребённое где-то в недрах смазанного сознания. — Домой езжай, я не собираюсь тебе открывать. Я не хочу тебя видеть. Он хочет выплюнуть что-то ещё более едкое, чтобы задеть, что-то вроде «я не хочу тебя знать», «не звони больше», «забудь этот чёртов номер», «ты не нужен мне» или, может быть, даже «иди нахуй», но… Язык никогда не повернётся сказать даже что-то близко походящее на это. Он скорее вскроет себе глотку валяющимся рядом карандашом, чем когда-то произнесёт вслух. Он знает, что ничего из этих слов никогда бы не задело Тэхёна по-настоящему. Но он боится. Боится блядского Ким Тэхёна. Точнее не так. Скорее он боится и правда его потерять. Поджечь и испепелить раз и навсегда те иллюзорные мосты, на которых держатся их «отношения». — А я хочу, — смиренно и легко отвечает Тэхён, совершенно не считаясь с чужим мнением. — Отпусти. Прошу, — почти слёзно шепчет в трубку Чонгук, заваливаясь на бок, роняя телефон и утыкаясь в него ухом, слушая, как на том конце провода во влажной пепельнице шипит затухающая сигарета. Если бы у него осталось хоть немного сил, он бы, возможно, заплакал или просто кинул в стену телефон, но он только лежит и смотрит на обои перед собой, пытаясь осознать, как докатился до такой жизни. Нет, не жизни. Существования. — Я хочу тебя, — низким басистым голосом шепчет в трубку Ким, и это больше походит на лёгкий, но протяжный стон, который хочется поставить вместо заглавного саундтрека к своей собственной жизни. — Это твои проблемы. — Блять, — несдержанно и резко рычит, — когда ты ломаешься, хочу тебя ещё сильнее. Буду через двадцать пять минут, — и одинокие гудки со скорбью заполняют помещение. Чонгук лежит на полу, слушая лишь своё сердцебиение ещё несколько минут, прежде чем подняться на ноги. Он выходит в прихожую, прикрывая дверь спальни. Он не хочет, чтобы Тэхён видел весь этот хаос, больше походящий на притон героинового наркомана, в котором не хватает только передознувшейся мёртвой проститутки на полу в самом центре, а с другой — он хочет, чтобы Ким увидел то, что сделал с ним, как вскрыл и выпотрошил, превращая в дрожащую, забивающуюся в угол тварь, способную лишь сожалеть о своём решении. Но он не готов видеть эту самодовольную, наполненную ликованием и чувством собственного превосходства ухмылку. Самую красивую на всём ёбанном свете ухмылку. Чонгук впервые за долгие дни заходит в душ, быстро смывает с себя всю жалость к самому себе, пот, запах табака и усталости. Приводит себя в подобие человека вновь, а затем выходит в коридор. Он поворачивает ключ в замке, открывая входную дверь, и грузно падает на ту самую бархатную винтажную софу, запуская ладони в волосы, проваливаясь в дремоту. Он даже не вздрагивает, когда сквозь сон чувствует чужие бёдра на своих коленях, но машинально поднимает к ним руки, когда родная ладонь вплетается в его волосы, небрежно тянет вновь отросшие длинные пряди, заставляя закинуть голову, а аккуратные ровные зубы грубо царапают нежную кожу под подбородком. Он здесь. Он пришёл. А Чонгук снова чувствует себя живым. — Тебе не нужен случайный секс? — его голос звучал мягко, расслабляюще и одновременно одурманивающе, как самая дорогая и чистая наркота, не разбадяженная. Чуть громче музыки, играющей по всему дому. Они кружились на танцполе друг против друга. Руки Чонгука на тонкой талии, чужие в ответ оглаживали его шею пальцами, кончиками играясь с отросшими волосами. Народу давно поубавилось, оставляя самых живучих или самых пьющих. — Что? — Чонгук сморгнул опьянение, что с каждой минутой вело его всё сильнее и сильнее. Тело ватное, внутри всё будто противно шумело, он двигался скорее больше на автомате. — Я вижу, что ты всё ещё смотришь на него. А секс разве не лучший способ кого-то забыть? Они познакомились около трёх месяцев назад, на одной из таких же вечеринок у общего друга, в то время, когда Чонгук всё ещё был в отношениях. Общая компания, шумные застолья, болтовня ни о чём, пару совместных перекуров, и их уже можно было называть хорошими приятелями. Виделись они исключительно пару раз в месяц, довольствовались мимолётным общением, и на этом всё. Всё, если не считать, что Тэхён недвусмысленно прикусывал губу, ища в толпе знакомый силуэт. А потом внезапный разрыв отношений, первое ненавязчивое приглашение уже к Тэхёну на вечеринку, и вот они здесь. Танцуют пьяные в центре гостиной, пока ещё как приятели. Тэхён провёл ладонью от шеи по груди, цепляя пуговицу рубашки, касаясь пальцами кожи под ней, разжигая и своё, и чужое желание. Он подался вперёд, не встречая сопротивления, мимолётно касаясь губ Чонгука, и тут же отстранился. — Извини. Не знаю, почему это сделал, — и тогда он выглядел правда виноватым. Чувствующим, что нарушает границы. — Всё круто. Я… Случайный секс? — Да. Со мной. Просто чтобы обоим снять напряжение и отвлечься. Сдаться фантазиям? — Я не… — Чонгук не мог перестать смотреть на его губы, притягивая ближе к себе, чувствуя жар чужого тела, подкатывающее возбуждение. Он не мог сопротивляться тому, что Тэхён красивый. Он давно подметил, что тот изящный, его движения пластичные и завораживающие, у него тяжёлый глубокий взгляд, который наполняет плечи приятной тяжестью. И его лёгкий поцелуй. Он похож на подожжённый фитиль. — Не… — Просто скажи «нет», если против, — Тэхён вжимался в чужой пах, двигая бёдрами под ритм музыки, словно продолжая танцевать, притирался. И это искрами летело по позвоночнику. Чонгука уже давно повело, и он даже не понимал, насколько сильно. Куда он сам себя затягивал. Два слабых стона, а затем рука, увлекающая за собой, сбивчивое «пойдём». Потом ещё руки, много горячих рук, сбивчивое дыхание, лицо спрятанное в смятых простынях, глубокие ритмичные толчки, заставляющие ноги дрожать, а кожу электризоваться. Быстрее, быстрее, так горячо и правильно, тихое: «Перевернись, хочу на твой живот» — и два задушенных стона. А там и «я всегда сплю один. Давай просто наслаждаться и не ебать друг другу мозги»… Он знал. Он прекрасно знал, к чему должны привести их отношения. Они обговорили это с самого начала. Просто секс, и ничего более. Встречи раз в несколько недель. Общая постель, наполненная минутной страстью, желанием, любыми самыми запрятанными фантазиями. Полная открытость друг перед другом, и ничего более. Границы были обозначены с самого первого дня. Но разве так бывает? Секс без чувств? Без того, чтобы привязаться к человеку, что воплощает твои самые потаённые и сокровенные желания? Разве можно не думать о человеке, который из раза в раз стонет твоё имя, как самую сокровенную тайну во вселенной? Возможно перед сном не думать о том, кто касается твоего тела, словно самого хрупкого и драгоценного металла? Это кажется чем-то слишком невозможным. Полгода. Целых полгода всё было, кажется, слишком хорошо. Мимолётная связь, приносящая удовольствие. Сладкий сон, дарящий самые насыщенные ощущения. Чистую эйфорию. Не обременяющие, простые, не навязывающие какие-то обязательства. А потом… Потом Чон по имени Чонгук влюбился. Влюбился так, что писатели самых великих в мире романов о любви плакали бы. Потому что то, что поселилось в его груди, нельзя сравнить с любовью. Это что-то большее. Это настоящая мания. Это и правда всеобъемлющая одержимость. Пугающая, ненормальная. Напоминающая сумасшествие. И никто бы не сказал, что это его вина. Ведь Тэхён… Ким Тэхён, в которого он влюблён, похож на мечту. Похож на человека, в котором сошлись все нынешние и параллельные миры. Сошлось всё сущее. Вот только дело в том, что для него, для Тэхёна, это всё ещё простой секс, в тот самый момент, когда Чонгук умирает каждый грёбаный раз, когда снова слышит шёпотом своё имя. Проблема в том, что Тэхён не принадлежит Чонгуку, ни на один ёбанный сантиметр. А Чонгук принадлежит Тэхёну целиком. Всё в нём. Каждая его часть. Каждая сучья клетка. Так почему же Тэхён продолжает делать всё это? Почему приезжает за ним в бар, где Чонгук напившийся в хлам, даже не может выговорить своё имя, но может чужое? Почему везет его домой, сушит волосы после душа, кидает на постель, оставляя около той воду и таблетки? Почему продолжает звонить и приезжать? Почему продолжает делать вид, что не замечает чужих чувств? Продолжает ломать… Тэхён ведёт губами по шее к ключицам, прикусывая их, оставляя следы от зубов, скользя поверх шероховатым языком, а у Чонгука тело выгорает целиком. Не существует слова, чтобы описать, как это приятно, как нужно. — Как же ты пахнешь, — Ким шипит в ложбинку между тех самых ключиц, утыкаясь в неё носом, прикрывает глаза, руками забираясь под чуть влажную футболку. Шарит по-хозяйски, нажимает на рёбра, заставляя Чонгука втягивать живот. Кусает куда-то под кадык, кожу втягивает в рот, оттягивает почти болезненно, оставляя яркий красный след. Как метку. Как напоминание, что он его касался. Тэхён больше походит на кота, дорвавшегося до валерьянки, ластится весь, трётся, мягко, но нетерпеливо двигает бёдрами, притирается. А Чонгук притрагивается к чужому телу осторожно, почти боязливо, опасаясь, что обнажившаяся плоть под ладонями может обжечь. А затем сжимает сильно талию под пальцами, оцарапывает короткими ногтями, вынуждая Тэхёна остановиться, протяжно простонать и сильнее вжаться бёдрами. Он любит, когда Чонгук такой, когда пытается грубить и перехватывать инициативу. Наивный, если думает, что ему это позволят. Тэхён садится ровно, хватает грубо за футболку на груди, дёргает на себя, вынуждая Чонгука подняться и, наконец-то, распахнуть глаза. Чтобы посмотреть в них, чтобы вблизи рассмотреть все дыры, которые оставил в этих зрачках. Чон даже моргнуть не может, упивается тем, что ему вновь дозволено взглянуть на собственную недосягаемую мечту. Убедиться в том, что всё реально, и это не галлюцинация и не бред, порождённый его вечно пьяным рассудком. Он кажется вообще в данную минуту с ума сходит. — Подними руки, — властно, приказным тоном. И Чонгук повинуется, вскидывает руки, позволяя стянуть с себя футболку. — Умница, — и от похвалы мурашки опоясывают всё тело. Тэхён знает, что Чонгук падок на такое, потому вдоволь пользуется. — С меня снимешь? — Да, — это то ли вздох, то ли шёпот. Дрожащими от эмоций руками, пьяный от аромата чужой кожи и чужого жара, расстёгивает пуговицы на рубашке, скидывая её на пол. Без просьб следом расстёгивает брюки. Тэхён встаёт, снимает с себя мешающую ткань вместе с бельем, а затем избавляясь и от чужой. Он снова забирается сверху, сплёвывает на ладонь, обхватывая два уже твёрдых члена. Им никогда не нужно было много, чтобы завести друг друга с пол-оборота. Чонгук глотает воздух, мельком улавливая то, как медленно движется внизу запястье. Ким не делает решительных движений, скорее слегка поддразнивает, сам любуется. А затем отрывается, наклоняется, чтобы вытащить из собственных брюк на полу презерватив. Ему не требуется подготовка, долгие предварительные ласки, чужие или собственные пальцы, хотя очень бы хотелось посмотреть на то, как у Чонгука глаза закатываются от того, как он сам себя на его коленях растягивает. Тэхён с вызовом смотрит в эти же затуманенные глаза, ухмыляется уголком губ, когда зубами надрывает фольгированную упаковку. Он выглядит так пошло, сексуально и откровенно, как главная звезда всех эротических журналов мира. Он, не глядя, заводит руку за спину, потому что знает чужое тело почти также, как и своё, раскатывает презерватив по члену и закусывает губу. Чонгук такой послушный под ним и податливый. Такой, которого хочется до выворачивания костей. А тот просто и сделать ничего не может, потому что смотрит на красивое, изящное и самое любимое тело, на кожу цвета янтаря, изгибы, ямочки, шрамы, родинки и тонет. Ты хотел знать, испытывает ли он что-то к тебе? Так посмотри, Чонгук. Просто посмотри. Он позволяет видеть себя таким. Идиот, что ещё тебе нужно? Оседлав Чонгука, Тэхён распахивает губы, закидывая голову, ритмично дыша, раскачиваясь над ним в своём темпе, походящий на призрачную фигуру. Он вгоняет в транс, в забытьё. Тэхён двигается губительно медленно, томно, словно играет, не даёт шагнуть дальше. Издевается. Словно у них обоих неограниченный запас времени. У Чонгука его и правда хоть отбавляй. Здесь, сейчас, в его руках всё время мира, все эпохи и цивилизации, все знаменитые столетия, что хочется стереть. Он смотрит снизу вверх, скользит взглядом по идеальному телу и задыхается. Тэхён похож на настоящее языческое божество. Он полностью окутан маревом, как в парной. Кажется слышны звуки тамтамов, утягивающих в гипнотический сексуальный обряд, призывающий к кровавой жертве, чтобы освободить обоих. Выгнувшись до предела, Тэхён скользит бёдрами всё активнее, из приоткрытых губ срываются лишь глубокие рваные вздохи, пока ещё не доходящие до стонов, пот серебрится на груди и висках. Чонгук двигается навстречу всё несдержаннее, активнее и настойчивее. Ему кажется, что все мысли осколками разлетаются по черепной коробке, как острые кусочки льда, по которым ударили молотом. Они царапают изнутри, режут. Чонгук словно впервые в жизни испытывает подобное. Изголодался. Он обхватывает ягодицы Тэхёна, сжимает изо всех сил, ощущая, как мышцы сжимаются под прикосновениями. Ким приподнимает ресницы, хищная улыбка скользит по лицу, как на одной из тех японских дьявольских масок, он облизывает пересохшие губы и накрывает ладони на своих бёдрах собственными, сжимая ещё сильнее. В его глазах огонь и похоть, гремучая смесь, припечатывающая, обездвиживающая. — Где ты научился так трахаться? — сбивчиво шепчет Тэхён, насаживаясь сильнее, вскидывая голову вновь к потолку, втягивая живот. — Здесь. С тобой, — честно отвечает Чон, упираясь в пол, привставая на носочки, делая грубый толчок, встречая искры перед глазами, захлёбываясь собственным голосом. — Какой я хороший учитель, — Чонгук стискивает челюсть, втягивая воздух сквозь зубы, шипя почти, наращивая темп. Его движения становятся всё торопливее и резче. В груди нарастает жжение, по рукам проходятся разряды, неистовая и какая-то сладкая ярость вперемешку с голодом. Затягивает всё дальше в омут. Чонгук над огромной пропастью, удерживаемый лишь тонкой нитью, что может в любой момент оборваться. Он ведь никогда не отпустит меня. Никогда. Ещё один резкий, правильный толчок, под нужным углом и Тэхён стонет. Всё вокруг утопает в этом звуке. Его голос… Блять. Он настолько убийственный. От его голоса хочется кричать, биться в судорожной агонии и только наращивать темп. До бешеного. И нить рвётся, где-то посередине, трещит так противно, окончательно лишая Чонгука самообладания. Он возьмёт эту игру в свои руки, чего бы ему это не стоило. Потому что он так чертовски соскучился, отчаянно изголодался, задыхаясь в собственных чувствах. Потому что эта жажда и ненависть такая дикая, что ему хочется впиться в чужую глотку. Он хочет потерять контроль, хочет его. Потому подрывается с места, подхватывая Тэхёна под поясницу одной рукой и под ягодицы другой, встаёт резко на ноги, ловя головокружение, на миг теряясь в пространстве и чувствуя болезненный укус на мочке уха. Тэхён не брыкается, плотнее обвивая ногами, но явно раздражается, что у него так нахально отобрали власть. Царапает плечи и шипит в самое ухо. — Дерзить решил, малыш? Это чёртово малыш всего наизнанку выворачивает, а затем ещё раз, так чтобы вся кожа болела и пощипывала от жара. Мерзкое, пошлейшее слово. Квинтэссенция мещанской психологии. Уродство. Но Чонгук каждый раз хочет это слово, произнесённое его голосом, вдохнуть, ощутить каждым уголком своих долбанных лёгких. Затянуться им до фильтра, как паршивой сигаретой, словно до трясучки зависимый. Он и правда зависимый. И зависимость эта хуже и страшнее любой другой. Ведь она от человека. Чонгук не отвечает, не поддаётся на провокации, лишь шагает в сторону тёмной гостиной, единственной чистой комнаты в его квартире, и роняет на узкий диван. Потому что нежность и размеренность нет больше возможности терпеть, потому что хочется грубо и быстро. Хочется трахнуть до срывающегося голоса. У обоих. Так, как он умеет. Он нависает сверху, раскинув руки по обе стороны от головы Тэхёна, смотрит как дикий зверь, загнанный, готовый к атаке. А Ким под ним такой до умопомрачения красивый, ненастоящий просто. Губы кусает, брови сдвигает к переносице, зрачки затапливают радужку. Огромные лунные кратеры — вот его глаза. Что-то неземное. И Чонгук движется, входя отрывистыми, глубокими и грубыми толчками, под нужным углом, который он уже хорошо знает. Он закрывает Тэхёну ладонью рот — не хочет слышать стоны, которые невозможно выносить. Хочет слышать вой и видеть слёзы, чтобы голос у Кима сорвался к чертям. Хочется сжать сильнее, чтобы тот задохнулся вместе с ним. Спустить ладонь, обвить эту тонкую лебединую шею, заставить биться в судорогах, просить пощады, впервые в жизни о чём-то Чонгука умолять. Тэхён изображает недотрогу, кусает за ладонь, царапает рёбра и предплечья, извивается, хоть ему это и нравится. Сам наслаждается тем, что породил. Яростью. Послушный Чонгук — хорошо. Разъярённый Чонгук — самая влажная фантазия. Всё внутри закипает от злости, она отравляет кровь, бежит по венам, смывая остатки рассудка. Чон впервые за весь вечер наклоняется и целует в губы, остервенело, яростно, прокусывая до крови, не давая Тэхёну вздохнуть. Продолжает наращивать темп, который, кажется, уже скоро просто сорвётся. Он оставляет следы от пальцев на мягких бёдрах, мнёт их, притягивая навстречу. Он жалеет, что его пальцы не иглы, который смогли бы вогнать под эту медовую кожу краску, оставить свои следы навсегда. Так, чтобы сводить было самым болезненным, что может существовать. Чонгук жесткий, требовательный, дикий, заставляющий Тэхёна стонать во всё горло, дрожать и закрывать глаза, хвататься за всё, что попадётся под руки. Невозможно. Просто, блять, нестерпимо смотреть на это сладострастное лицо, которое ему не принадлежит и никогда не будет. Чон выходит неожиданно, заставляя всегда властного Тэхёна жалостливо мычать, переворачивает его одним движением на живот, оставляя звучный шлепок на ягодице. Краснеющий след кажется таким правильным. Ким старается уткнуться лицом в обивку, но ему не позволяют, ставят на колени, перехватывают за волосы на затылке, тянут. Он прогибается весь, слыша как хрустят позвонки по всей длине. Игра теперь полностью в руках Чонгука, но Тэхёна это внезапно заводит ещё сильнее, до застрявшего в горле крика-хрипа. Ему нравиться на томительные жаркие секунды ощутить себя безвольным, мягким пластилином в этих крепких татуированных руках. Полный экстаз. Не существует ничего лучше этого. А Чон полностью сошёл с ума, он отключился от сознания, больше не желая к нему никогда возвращаться. Он буквально вдалбливается в хрупкое тело под собой, рычит по-животному, оскаливается, словно ягуар перед прыжком к жертве. Силы на исходе, но он подтолкнёт обоих к краю пропасти, прежде чём самому в неё упасть. — Ненавижу, — это даже не рык, не слова, не что-то известное людям. Это мантра. Это единственное оставшееся, что у него есть в груди. — Я тебя ненавижу, — не то шипит, не то стонет, когда ощущает, как оргазм подкатывается к затылку. Тэхён вскрикивает, сжимается, вышёптывая бессмысленное «сильнее». И не понятно к чему оно относится: к движениям или к чужим словам. Сильнее ненавидеть уже некуда. А затем полностью замирает, не способный выдавить из себя и звука, изливаясь на диван. Без прикосновений к себе. Переживая каждую волну экстаза, как последнюю. Чонгук валиться следом, делая ещё толчки по наитию, прокусывая щеку, чтобы не сорваться на стон. Он давил их в себе до последнего не для того, чтобы так глупо отпустить. Ненавидишь. Глупый. Повторяй себе это почаще, может поверишь. Десять, а то и двадцать минут оба приходят в себя, прежде чем Тэхён встает, находит пару сигарет на журнальном столике и подкуривает. Сейчас ему впервые отчего-то плевать, что это не его сигареты, не дорогой немецкий табак, а какой-то, по его словам, паршивый. Он даже не смотрит на Чонгука, подходит к окну и блаженно выдыхает, потирая поясницу. Так тихо. Так горячо и больно в груди. Ярость скатилась на нет, сменяясь тоской, обидой и дичайшим желание коснуться. Продлить этот момент. Запечатлеть Тэхёна таким, нагим, разморенным, удовлетворённым и невероятным. У его окна. Навсегда. — Тэхён… — М? — он снова любуется собственной ахуенность, курит у настежь открытого окна, медленно и тягуче, словно специально устраивает представление, ведь знает, что один зритель у него точно есть. Он разглядывает крыши домов за окном, оглаживает грудь и шею, затягивается вновь глубоко. — Зачем я тебе? — С тобой классный секс, — он оборачивается через плечо, совсем незаметно скалится, бровями дёргает наигранно, и снова безучастно смотрит в окно. Настроения разговаривать на самом деле никакого нет. — Это всё, что ты ко мне чувствуешь? — и Чонгук уже пожалел, что спросил. Он словно знает, если перейдёт черту, может спалить всё к чертям собачьим. Будто все их недоотношения только и делают, что держатся на одном тупом вопросе, который ждёт своего часа. — А ты хотел бы чего-то другого? — в его голосе усмешка, ядовитая, но такая привычная, и оттого она не пугает, а лишь толкает на всё большие глупости. Чонгук забывается. Чонгук умирает от того, что ему дозволили свободно спросить. — Да, — не слышит собственного голоса, будто прозвучало лишь в голове, а не вслух. Он не понимает откуда только берутся силы. Тэхён не дурак, он понимает что слышит в одном этом коротком слове, видит за ним всё. Да, если честно, он давно знает, только предпочитает, наверное, глаза закрывать. Задвигать куда-то подальше, где это не будет его касаться. — Не будь таким сентиментальным, Чон, — отправляет щелчком окурок в окно, даже не удосужившись его прикрыть обратно, крутит шеей, разминая её, уходит в коридор, тут же возвращаясь со своими вещами в руках. Он впрыгивает в брюки, даже не надевая белья. — Я не верю в любовь. Это всё дебильные сказки для наивных идиотов. Выдумки для оправдания собственной слабости и безрассудности. Любви не существует, есть только желания и влечение. Всё остальное — чушь, делающая тебя безвольным. Ты классный парень, так что не будь идиотом, — Тэхён встряхивает волосами, убирает их ладонями с лица, облизывается и смотрит исподлобья. Как-то впервые гневно даже, раздражённо и неуютно. Словно его заставили объяснять самые элементарные на свете вещи несмышлёному ребёнку уже по десятому кругу. Ким подхватывает полупустую бутылку вина со стола, осушает в несколько глотков, сладко выдыхает, вытирает губы тыльной стороной ладони, подходит ближе, целует жадно и грубо, чужую губу прокусывая до крови, дышит загнанно, словно готов на второй раунд, но отстраняется и уходит. Оставляя лишь звенящую тишину от хлопнувшей входной двери. И Чонгуку всё понятно. И ответ на его вопрос, который он так и не осмелился полностью задать вслух, и что в голове у человека, на ком замкнулся его мир. Только загадок добавляется сверху не меньше. Кто посмел так Тэхёна обидеть? Кто причинил ему столько боли? Чонгук готов весь мир для него по частям разобрать и принести в зубах к ногам, в то время как кто-то другой посмел его сломать и отвернуться. Это несправедливо. Неужели настолько озлобленный на мир, желающий отомстить Тэхён сам поступает так, как поступали с ним? Не осознает, что превращается в того, кого до сих пор отчаянно ненавидит. Чонгуку хочется верить, что для всего есть причины. Что Тэхён не просто чёрствый и бездушный, движимый лишь одними голыми сексуальными желаниями, а глубоко раненный и боящийся. Загнанный внутрь себя. Тогда это означает, что у него есть сердце, которое когда-то просто растоптали. Что где-то всё же существует человек, оставивший в нём такую же порободную дыру. Значит есть… Надежда? Где-то в мире есть человек, запустивший эту цепочку боли, сжирающую человеческие жизни. Где-то в мире есть человек, который превращает кукол в кукловодов. Где-то в мире есть человек, который носит в груди сердце Тэхёна. Где-то в этой квартире был человек, который носит сердце Чонгука. И где-то в этой квартире есть Чонгук, на котором эта цепь, наверное, оборвётся. Где-то в другой их вариации, в иной интерпретации вселенной, в другом мире ни один из них не ранен. Где-то там они счастливы друг с другом. Но в этой... Чонгук уйдёт от него. Обязательно уйдёт навсегда. Когда Тэхён перестанет в нём нуждаться, когда перестанет раз за разом возвращаться. Тогда Чонгук по-настоящему умрёт.