незабудки

От звонкого безалаберного рукопожатия в самом центре правой ладони – как в центре системы вспыхивает звезда – распускается трогательная незабудка: кожа краснеет и мягко зудит, обхватывая совсем короткий жёсткий стебелёк, бутон лениво распускается, раскрывает лепесточки, обнажает бледно-жёлтую сердцевинку. Всё происходит слишком быстро, чтобы успеть испугаться. Страх приходит чуть позже. Он смотрит на свой первый в жизни цветок, и совсем не сразу решается коснуться кончиком пальца бархатистого лепестка. Незабудка – невозможная в самом начале тусклого снежного марта – словно льнёт к прикосновению изголодавшейся по ласке робкой кошкой, и от прикосновения этого по всему телу пробегается стайка крохотных мурашек. И вот теперь он пугается, сжимает ставшую горячей ладонь в кулак, безжалостно мнёт едва рождённую нежность, и чувствует чуть различимый горький травянистый запах. Погибшие лепестки остаются измятыми пятнышками на подушечках пальцев, судорожно выдернутый стебелёк – капелькой крови в центре ладони. Он просыпается от незнакомого, трепетного, сладкого зуда под тонкой кожей закрытых век. Стебли прорываются из самой глубины – не тела, но, кажется, самого сердца, - один на левом, и два на правом веке. Он, пугаясь, несмело поднимает руки к глазам, и пальцами ощущает, как тугие круглые бутоны, с едва слышным влажным треском, распускаются в новые цветы. Свежие лепесточки касаются каштановых ресниц и едва уловимо пахнут, горько и сладко одновременно. Срывать свои робкие цветки страшно, и боль отдаётся острым уколом в глубине грудной клетки, остаётся малюсенькими ранками, которые почти сразу затягиваются, совсем не кровят. Он смотрит на свои погибшие незабудки, и не понимает, что чувствовать: ужас, нежность, сожаление, вину? Руки мелко дрожат, лоб обдаёт мутным жаром: ему кажется, что он совершил убийство. - А, - говорит Антон весело, глянув на крохотную незабудку, оказавшуюся в его пальцах, - ты, наверное, так украсился, да, ваша светлость? Арсений делает вид, что вовсе не понимает, о чём идёт речь и только отмахивается, мол, не говори глупостей. Незабудка выскальзывает из пальцев Антона и падает на истоптанный тысячами шагов пол душной студии, в которой вот-вот начнётся очередное скучное интервью. Откуда бы взяться незабудкам в середине ещё холодного марта? То-то и оно. В горле начинает першить. Под плотной тканью чёрных джинсов, точно на месте случайного прикосновения к колену, кожа натягивается и нагревается, пульсирует, волнуется, и он точно знает теперь: крохотным незабудкам никак не вырваться, никак не расцвести, они, кажется, начинают задыхаться, как живые. Сердце наполняет беспокойная маята, хочется сбежать, спрятаться, обнажить, дать приключиться, расправить лепестки. Перепугаться, сойти с ума, вырвать непослушными пальцами твёрдые светло-зелёные стебли, спрятать трупики погибшей красоты, перевести дух. Но он не может, никак не может – ни сделать этого, ни сосредоточиться, - колено под плотной тканью зудит и требует внимания. Он находит погибшие свои истерзанные цветки уже ночью, наконец, укрывшись от посторонних глаз в тишине своей квартиры. Прикусив губу, вытягивает из-под воспалённой кожи стебли, более длинные, чем до этого, и, сохраняя траурное молчание, хоронит их в мусорном ведре. Цветы не растут из людей, пока те живы. Люди не цветут – это известно каждому, это истина, настолько очевидная, что о ней даже не придёт в голову задуматься. Но он цветёт, и это – такой же непреложный факт. Арсений принимает снотворное, два бокала красного снотворного, и забывается тревожным сном. Снится ему что-то неопределённое, сумбурно-летнее, жаркое и жёлто-голубое, - сплошная маята. А утром он просто смотрит на шесть незабудок – сочных и живых, - разбросанных по его лицу бледно-голубыми пятнышками невозможного. Рвать их пальцами больше не представляется возможным, и, затаив дыхание, Арсений аккуратно срезает их кухонным ножом, тихо шепча извинения, укладывает поникшие цветы в блюдце, наполненное водой. Долго-долго смотрит на них, не веря своим глазам: настоящие, вопиюще реальные, пугающе нежные его нутряные цветы. Целая дюжина сочных незабудок вспыхивает на правом запястье, прямиком из синеватых напряжённых вен – остро, больно, жарко, - ровно в момент очередного, лишённого глубокого значения рукопожатия. Арсений натягивает манжет свитера до самых пальцев, прижимает руку к животу, как покалеченную, отвечает невпопад. Эти цветки он не срезает, не срывает, даёт им волю цвести, мягко щекотать кожу нежностью лепестков, и только медленно глубоко дышит. Они исчезают к исходу ночи, просто увядают и мягко выскальзывают из кожи, не оставляя никаких следов, кроме тревожного покраснения. Арсений осторожно подхватывает эти трупики и бережно укладывает в то же блюдце, в котором уже высохла вся вода. Цветки жмутся друг к другу и выглядят жалко. «Могут ли люди цвести?». Запрос в поисковик кажется немым укором в глупости, в безумии. Страницы загружаются мучительно долго, наконец, предлагая несколько статей на не внушающих доверия сайтах. Словесная шелуха вызывает лёгкую тошноту, но всё написанное сходится к одному: Да. Люди цветут, хоть и случается это так редко, что считается невозможным. Люди цветут. Когда оглушительно влюблены. Антон смеётся, широким движением закидывает ногу на ногу, от чего его сине-жёлтые треники обтягивают острые мальчишеские коленки, и при этом неловко взмахивает длиннющими руками-крыльями, задевая сидящего рядом Диму, который, в свою очередь, привычно прикрывает ладонью лицо, чтобы хоть как-то минимизировать последствия. Антон – человек-катастрофа. Человек шиворот-на-выворот. Человек-контраст-от-которого-хочется-то-ли-жить-то-ли-сдохнуть. Он протягивает длиннющую свою руку, не замечая сотворённого только что маленького хаоса, и коротко касается пахнущего лаком для волос виска Арсения, пробегается пальцами по вспыхнувшему жаром уху, и Арсений вздрагивает от короткого укола, отдавшегося буквально во всём теле: жёсткий травянистый стебелёк лопается, на коже оставив колючий обрубок и набегающую капельку крови, цветок оставляя в беспокойных тёплых пальцах того, кому, получается, и принадлежит. Где бы шумный вечный ребёнок ни коснулся Арсения – под кожей тут же набухают упорные маленькие цветы, трогательно нежные, едва уловимо ароматные. - Решил перевоплотиться в лесную принцессу? – Антон смеётся, вертит в пальцах цветок, а потом, повинуясь очередному дурачеству своему, заправляет его себе за ухо. – Тоже хочу быть красивым. Малюсенький цветочек, пугливо-голубой, с нежной желтоватой сердцевинкой, час за часом не вянет, не чахнет, не желает погибать, словно наконец нашедший своё заветное место. Арсений смотрит на него, и вдруг ему делается ужасно жаль цветка, непонятого, по большому счёту Антону ненужного. Хочется отобрать, укрыть, дать погибнуть рядом с уже засохшими прочими, коих в блюдце всё больше и больше. Но Антону нравится, он цветочек этот то и дело поправляет, проверяет, что не сбежал, и, всякий раз, прикоснувшись, коротко улыбается. Люди цветут, когда оглушительно влюблены. Влюблены так, как не влюбляются прочие – вот в чём вся штука. Арсений принимает новую фантастическую данность легко, перестаёт себя уговаривать, что чувства его не больше простой симпатии, и падает в них с головой. Становится легче дышать. Цветов становится больше. Антон вскользь касается кончиками пальцев Арсения под прицелом десятка камер, и тому приходится прятать ладонь в кармане до самого конца съёмок, с заливающим сердце сожалением сминая рвущиеся наружу цветки. Антон смотрит долго-долго, шутит и шумит, смеётся, трогательно сквернословя, и Арсений молится, чтобы цветы потерпели, повременили хоть немного. Щека, несколько часов к ряду обращённая к Антону, вспыхивает голубым цветом сразу, как только Арсений оказывается один в своей машине. Нужно учиться со своим цветением договариваться. Нужно учиться, а пока он прячет лицо капюшоном, пробираясь к своей квартире, потому что вся эта сочная, личная нежность – не для чужих глаз. Незабудки колют кожу, зудят, толкаются внутри, выбирая новое место для цветения, и Арсений просто замирает, давая им волю. Пусть себе прорываются, рвут кожу крохотными точками, заполняют собой весь окружающий воздух. Сложив новые отцветшие незабудки в переполненное блюдце, Арсений думает, что однажды проснётся измученным зелёно-голубым холмом, когда цветы переполнят его, заполнят все поры, все пустоты, всё сердце. И никто не придёт увидеть его, полюбоваться, ужаснувшись. Так и останется цвести и любить, любить и цвести, пока не погибнет. Эта мысль, от чего-то, вовсе не пугает. Антон, человек-катастрофа, от которого то ли сдохнуть хочется, то ли жить полной грудью, буквально взлетая, словно чувствует обращённые к нему незабудки: то и дело прикасается, говорит прямо на ухо, вьётся непозволительно близко, измучивает, не даёт передышки, не оставляет в покое. Цветы, уже почти смертельно заполнившие всё нутро, к нему рвутся, договориться с ними всё сложнее, вспыхивают тут и там, и иногда их не получается скрыть одеждой. Тогда приходится сбегать, краснея – не от смущения вовсе, но кто до этого догадается? – прятаться, беспощадно рвать, терзать нежную кожу, прятать трупики по карманам. Антона всё это, кажется, искренне забавляет. В горле начинает першить всё чаще. Когда самой первой незабудке исполняется ровно месяц, Арсений вдруг чувствует пугающе сильное головокружение, и словно забывает, как дышать. В глазах мелькают тошнотворные цветные пятна, в висках пульсирует, в ушах шумит море. Он, перепуганный, успевает сделать пару шагов и упасть на низкий неудобный диван в обезличенном гостиничном номере очередного города, и зажимает виски руками. Через несколько мучительно долгих минут становится немного легче, и, в тот момент, как в голове проносится мысль о том, что кризис миновал, лёгкие буквально взрываются острой болью такой силы, что от неё хочется кричать. От боли хочется кричать, но из горла выходит только шершавый хрип. Арсений жмурится, ощущая, как лёгкие вспарывает тысячей крохотных юрких лезвий, как горячая кровь проливается, заполняет всё нутро… И резко, лающе закашливается. Боль поднимается к горлу, наполняет неподъёмно тяжелую голову, мешает сделать вдох. Он кашляет снова и снова, прижав обе ладони ко рту, и вдруг помутневшим взглядом разбирает на своих пальцах не алое, но безудержно голубое. Упорные незабудки прорастают не только через кожу, но и в растревоженное воспалённое нутро, как Арсений того и ждал, наполняют собой лёгкие, трахею, глотку, множатся, толкаются, торопятся. Арсений скашливает ком измятых лепестков, оторванных бутонов и распустившихся цветов, но сердце его вдруг заполняется не страхом, а новой, незнакомой, оглушительной радостью. Боль проходит так же резко, как началась, оставляя после себя щекотку и душноту, и Арсений рассматривает цветы на своих ладонях, на коленях, на полу. Кашляет снова, только теперь не больно, и лепестки заполняют рот горечью, живой и нежной горечью цветочного сока. Вот она какая, любовь, какой не бывает в мире. Удивительно всесильная, упорная, мощная, всепоглощающе красивая. Арсений полнится красотой, забывая всё, даже собственное имя. Лепестки липнут к губам, хрустят на зубах, щекочут горло, всё вырываются, вырываются наружу, и маленькие жёсткие стебельки внутри лёгких вызывают новые и новые приступы кашля. Цветов в Арсении намного больше, чем могло бы вместиться в хрупком теле. В хрупком мире, не привыкшем к настоящей любви. Арсений не замечает настойчивого стука в дверь, и снова заходится ласковым кашлем, когда видит встревоженного Антона, сонного Антона в одной длинной футболке босым стоящего перед ним. - Арс?! Что происходит? Ты что? Ты умираешь? Цветочков, трогательно голубых, улыбающихся бледными жёлтыми серединками, внутри так много, что некоторые из них прорываются через кожу напряжённых плеч, прямо Антону под пальцы. - Арс, ты живой? Это что за клумба?! - Это… - Арсений звучит тихо, смято и неразборчиво, потому что на языке и в горле слишком много незабудок, - из-за тебя. Антон, опустившись на колени перед цветущим Арсением, смотрит встревоженно и непонимающе, мультяшно хлопает ресницами, и глаза его темнеют до цвета жёстких травянистых стеблей, пробивающихся из-под покрасневшей кожи. Арсений улыбается, немного дёргано, но так нежно и светло, как не улыбался ещё. - Из-за тебя. - Скорую вызвать?! - Мой доктор уже здесь. - Да ты с ума сошёл. Вообще не соображаешь! Сейчас, я позвоню, и тебя… они что-нибудь сделают… Откуда тут столько цветов вообще? - Подожди… Арсений протягивает перепачканную влажными лепестками руку, хватает за увешанное браслетами запястье, не обращает толком внимания на новые цветы, вспыхнувшие на ладони. Антон послушно замирает и просто садится на пол, в целое озеро и не думающих погибать цветков, бутонов и лепестков. Смотрит, приподняв лохматую свою голову, смотрит внимательно и тревожно. - Это из тебя, что ли, цветы? Арсений только кивает, снимает лепесток с губы, растирает его по коленке – теперь их столько, что жалеть один не приходится. - Разве так бывает? - Очень редко. - Ты умрёшь? - Нет, - выдыхает Арсений, сглатывает новый приступ кашля, уже слабеющий – словно цветочки, наконец, оказавшись раскрытыми, узнанными тем, из-за кого и появились, заканчиваются. – Нет, Тош, не умру. Быть может, никогда не умру. - Но из тебя лезут… эти… как они называются? - Незабудки. - Это же безумие. Арсений снова кивает и, наконец, переводит дух: быть может, вот теперь, кризис и правда миновал. Быть может, цветы, с виду нежные и хрупкие, больше не будут его терзать. - Из-за чего? При чём тут я? - Вот так, - тихо говорит Арсений, и когда касается угластого плеча через ткань футболки, его ладонь остаётся чистой. – Так бывает, оказывается. Почти никогда, но бывает. Вот такое оно – моё сердце. Цветочное, как выяснилось. - Чего ты лыбишься-то, идиот? – Антон звучит возмущённо, но осторожно трогает один цветочек, гладит пальцем. – Тебя вообще можно спасти? - Ты можешь. Удивительно, как просто всё получается: и осознавать, и чувствовать, и говорить. Антон подбирается, смешно хмурится, как малыш, которому впервые доверили взрослое ответственное дело, и Арсений чуть не скулит от огромной своей нежности. Но сдерживается. - Как? - Просто полюби меня. - Что?.. Серьёзность сменяется растерянностью. И Арсений делает глубокий вдох, пока они оба утопают в самом сердце безграничного жёлто-голубого океана. - Полюби меня, вот и всё. Так же сильно, как я – тебя, всеми этими цветами. Антон отводит взгляд тёмно-зелёных глаз, хмурит пшеничные тонкие брови, перебирает разбросанные тут и там цветы, молчит мучительно долго. А потом поднимает голову и твёрдо кивает. - Хорошо. Он соглашается легко, но как-то осознанно, так, словно Арсений – тот редчайший счастливчик из редчайших цветущих, что не обречён погибнуть, зацвести насмерть, не обретя взаимности. - Хорошо, Арс. Какой же ты, всё-таки… ты! И вовсе не обязательно было всё это устраивать, мог бы просто сказать. - Оно само, - устало смеётся Арсений, и как-то не решается прикоснуться к колючей щеке. – Просто ты вот так много для меня значишь. - Не убирай их пока, хорошо? Я хочу посмотреть. И не торопи меня, мне нужно время. Хотя бы до утра. А после, бесконечные минуты полюбовавшись дивным этим садом, Антон поднимает голову выше и просто слизывает один малюсенький лепесток, затаившийся в уголке рта Арсения. Слизывает и смешно жмурится. - Горький. Но хороший. Тебе болит? - Нет. Нет, Тош, не болит мне, и больше никогда не будет болеть. - Ты выглядишь счастливым, - улыбается огромный дурацкий Антон, сидящий на полу перед уставшим, измотанным, но самым во всей вселенной живым Арсением. – Тебе очень идёт быть счастливым. - Ты меня правда полюбишь? – тише тихого спрашивает Арсений, и смотрит прямо в глаза, зелёные-зелёные, как незабудковы стебли. - Ага. Но утром, не раньше. Мне нужно подготовиться. - Хорошо, я подожду. – И устало опускает горячую голову на угластое широкое плечо, закрывая глаза, наконец, успокоившись. Синие-синие глаза, как море, как небо, как незабудки. OWARI