Острый, как нож

Диего нравилось сравнивать себя с холодным оружием. Завораживающий, блестящий, прекрасный, но в то же время опасный и холодный — таким он себя представлял. Он любил расхаживать по своему огромному особняку с кинжалами в руках, прицеливаясь то в непозволительно дорогую китайскую вазу, то к особо уродливому цветку на персидском ковре. Нет, Диего не резал и не бил ценные вещи, напротив, он очень трепетно и ревниво относился ко всему, что ему принадлежало. Однако само осознание факта, что он может — если, конечно, захочет — это сделать, доставляло ему невероятное удовольствие. Он даже выделил целую комнату для хранения своей коллекции различного рода режущих предметов — от дешёвых кухонных тесаков и бритвенных лезвий до старинных кинжалов, золотые ножны которых были инкрустированы драгоценными камнями. Ещё в детстве, когда он работал на ферме за миску похлёбки и ветхую крышу над головой, ему нравилось наблюдать, как повар разделывал свиней и баранов, а точнее, — как быстро и аккуратно мелькал огромный нож в опытных и сильных руках и как легко лезвие входило в очередную тушу. Диего смотрел и мечтал: как хорошо было бы идти по жизни подобно хорошо заточенному клинку — прямо к цели, не смотря ни на какие препятствия, ни перед кем не склоняясь! Эти мысли прочно засели у него в голове, словно впечатавшись в ещё неокрепшее детское сознание. Так он и рос, подчиняясь "принципу ножа", который сам же и придумал: " ничто не станет преградой для достижения моих целей, я смогу получить всё, что пожелаю ". Поэтому Дио без зазрения совести брал всё, что плохо лежало, втирался в доверие к тем, от кого мог что-то получить, хитрил и изворачивался. Как только он достиг совершеннолетия, то первым делом соблазнил пожилую вдову и всего через месяц уговорил её на свадьбу и крайне выгодное завещание в свою пользу. Ну а что? Он мог это сделать — и сделал. Диего с лёгкостью врал, если это могло принести пользу. Он врал так виртуозно, что даже лучшие детективы Лондона так и не смогли доказать его причастность к внезапной и весьма странной смерти его обожаемой супруги. Газетные заголовки по всей Англии кричали об этом случае. Журналисты неделями ночевали у ворот его — теперь только его — особняка, следили за каждым его шагом, наперебой упрашивая дать им откровенное интервью. И Диего согласился — с тем изданием, которое предложило наибольшую сумму, конечно же. Он даже не пытался искренне отвечать на вопросы — знал, что газетчики всё равно переврут все его слова. Но ещё лучше Диего знал, что деньги — любые деньги — не пахнут. И, когда он просыпался в своей огромной кровати под пение птиц, принимал уже разогретую слугами ванну, а затем, в халате из самого дорогого иностранного шёлка, пил на своей террасе свежеприготовленный кофе (лучший во всей Англии), любуясь на свой аккуратно подстриженный газон, его совершенно не мучила совесть. И уж тем более она не мучила его, когда он, одетый в пошитый по индивидуальному заказу костюм, спешил на частную конюшню к своим лошадям. Диего не мог сказать, что действительно любил животных. Он не испытывал к ним какой-то особой привязанности и уж тем более щенячьего восторга. Но с лошадьми у него с самого детства было особое взаимопонимание, они всегда его слушались. Скорее всего причина была в том, что лошади, как стадные животные, очень чутко чувствовали в Дио его несгибаемую принципиальность и потому очень быстро признавали своим "вожаком", покорно подчиняясь командам. Не смотря на все грязные слухи, что уже роились за его спиной, для Диего не составляло проблемы правильно показать себя в обществе и вызвать восхищение у нужных людей. И всё же... Всё же шатаясь по огромным комнатам своего респектабельного жилища, Диего ощущал себя каким-то неприкаянным. Часами он перебирал свои коллекции ножей и кинжалов, пытаясь понять, чего ему не хватает. Деньги, внимание, известность в конном спорте — всего было в достатке. Так чего же? Каждый раз этот вопрос отдавался непонятным щемящим покалыванием где-то в левой половине грудной клетки. Это чувство терзало его долгими месяцами, пока из-за океана не стали доноситься слухи о грандиозном событии, которое должно произойти в ближайшее время — о первой в мире гонке через весь североамериканский континент. Ещё больше денег, ещё больше внимания, ещё больше славы — вот оно! Приз, достойный внимания, достойный самого Диего Брандо! Отличный шанс увековечить своё имя в мировой истории! Лучшее для Лучшего! Диего был уверен, что сумеет победить. Он был хорош в скачках, и у него были время и деньги для необходимой подготовки. Что могло пойти не так? Как оказалось, пойти "не так" могло буквально всё. Сначала его лучшая лошадь на тренировке потянула ногу и буквально за два месяца до старта ему срочно пришлось готовить ей замену. Стоило ему ступить на корабль, как у него началась тяжёлая форма морской болезни, и до самого Нью-Йорка он сидел в каюте в обнимку с железным тазом — не мог же сам "Император скачек" просто стоять и блевать за борт! В поезде, который шёл до Сан-Диего, были отвратительные условия — тесное, крошечное купе, ужасная еда (или то были отголоски путешествия по воде?) и, вдобавок ко всему, принимать душ приходилось стоя прямо на унитазе. И это-то в лучшем поезде во всей сраной Америке! Но Диего не жаловался, он даже не позволял себе лишний раз нахмуриться — ведь от этого бывают морщины! К тому же он ни в коем случае не мог позволить себе попасться в объектив камер снующих повсюду журналистов с перекошенным от злости лицом. Нет, сэр! Вместо этого он мужественно сжимал зубы и всю поездку упрямо твердил: — Быстро, чётко, прямо к цели! В Сан-Диего от приезжих яблоку негде было упасть. Всюду праздно шатались зеваки. — Как острый нож! Отель (самый дорогой в городе!), в котором он остановился, провонял табачным дымом насквозь. Несмотря на то, что был сентябрь, стояла аномальная жара, солнце беспощадно палило, из-за раскалённого воздуха было невозможно нормально дышать. — Ничто не помешает мне стать величайшим жокеем в истории! Побережье было заставлено палатками для приезжих и их лошадей. Всюду грязь, мусор и лошадиный навоз. — Ничто и никто! Что-то с силой врезалось в ноги Диего. — Ничто и... Последняя струна терпения лопнула. Диего резко развернулся, желая высказать кому бы то ни было всё, что он думает о нём и его чёртовой матери, — и замер с открытым ртом, увидев знакомое лицо. Прекрасное лицо, обрамлённое светлыми вьющимися локонами, которое иногда — так часто — снилось ему по ночам. Во рту мгновенно пересохло. Дио не мог не то что сказать, он не мог даже просипеть имя, которое не произносил уже много лет. Имя, которое всегда отдавалось лёгким щемящим ощущением где-то в области сердца. Он так и стоял, ошарашенно глядя, как молодой человек в инвалидном кресле скрывается в толпе, ловко лавируя между людьми. Диего хотел поговорить с Джонни до начала гонки. Хотел, но не смог — по причине, которую сам для себя не сумел объяснить. Не могло же быть так, что Великому Диего Брандо не хватает смелости, чтобы начать обычный разговор со старым знакомым? Что он боится вновь почувствовать на себе холодный взгляд пронзительных голубых глаз? Взгляд, который был острее любого самого тонко заточенного лезвия. В следующий раз, когда Диего увидел Джонни, тот сидел в местечковой таверне в компании незнакомого мужчины, одетого в совершенно безвкусный ковбойский наряд и ещё более безвкусную дырявую шляпу. Мужчина громко смеялся идиотским смехом и без умолку говорил, кажется, иногда даже на иностранном языке. А Джонни не сводил с него своих потрясающих голубых глаз, которые светились восхищением и обожанием. Диего был готов спорить на свой особняк, что никогда в жизни не видел у Джонни Джостара такого тёплого и нежного взгляда. А ещё он подумал, что мог бы убить за один такой взгляд. Тот вечер Диего провёл в компании двух бутылок самого дорого вина, которое только смог найти в этом захолустье. С огромным удивлением он обнаружил, что, возможно, в некоторых сферах жизни быть "острым, как нож" — далеко не самая лучшая тактика. Но в этом, вне всякого сомнения, был виноват исключительно дрянной алкоголь.