Аподиопсис

Воздух вокруг будто заряжен, даже кажется, что искры во все стороны летят. Стены и всё вокруг плавятся, стекая на пол подобно воску. Дышать почти нечем, слюна предательски капает с подбородка. Саурон поводит бедрами, уже сильно болящими, дабы поудобнее устроится и снова насаживается. Так вышло, что майа нравится жестче. До синяков, сильных ран и ушибов, чтоб волосы на кулак намотали и драли как в последний раз. - Знаешь, Тьеплэ, - хрипловато шепчет Майрон, - я действительно умен. Ты должен боготворить меня, ведь ты всё еще жив... - говорит он совсем медленно, прерываясь на сдержанные вздохи. Брать до конца Саурон не решался, член примерно на треть находился не в нем, стоило попробовать, он сталкивался с сопротивлением мышц и опирался на чужие плечи, до крови впиваясь ногтями в плоть. - Это было очередным моим верным решением. Впрочем, когда я ошибался? - льстит себе. Кажется, ему хочется поболтать, - Посмотри на меня, разве... Я не прекрасен? В ответ тишина. Келебримбор отрешенно смотрит в потолок, совершенно расслаблено. Зрачок, окруженный холодной серой каёмкой, совсем сузился, глаза потухли. Защитный механизм, позволяющий не сломаться. Мирона это раздражает. Ломал, ломал, но не до конца. Не извел, не сломал. Да, нолдо дышит, пусть совсем тихо, сдавлено. Всё внутри смяли, истерзали. - Разве тебе не нравиться на меня смотреть? - как-то даже разочарованно усмехается Саурон, - Разве ты не хочешь положить на меня руки, Тьелпе? - чужое имя он будто смакует, со всем призрением и издевкой на которое способен, - Я разочарован. Не сильная, но ощутимая пощечина. Никакой реакции не последовало. Он лишь откинул голову на подушки, отводя глаза в сторону. Майа эта реакция выводит. Что может быть хуже безразличия. Его не желают. Как так вообще можно? - Разве ты не хочешь на меня смотреть? - сказано его грубо, видно, что майа медленно выходит из себя, - Разве я тебе больше не нравлюсь?! Ничего. Келебримбору будто всё равно. А Саурон не привык, что им отказываются восхищаться. Так быть не должно! Ему не противятся, когда он нагибается к Тьелпэринквару за поцелуем. Ужасно! Почему ему всё равно!? Хоть бы нолдо сопротивлялся, хоть бы он, наоборот, к нему тянулся, ласкал, целовал... Что угодно, но не безразличие! Стоит отвлечься, иначе он точно прикончит Келебримбора. Выпрямляется, расправив широкие плечи, и, ведя руками вдоль тела, сверху-вниз, будто бы нечаянно задевая темные бусинки сосков, упирается ладонями в чужой живот. Найдя опору, Майрон опускается, сжав к кулак свой член и кусая губу, дабы не застонать в голос. Натяжение внутри чувствуется чертовски ярко. Майа запрокидывает голову, исступленно промычав, кажется, он может ощутить каждую выпуклую венку и налитую кровью крупную головку, точно упирающуюся в простату. Немного расстраивает, что ему придется делать всё самому, особенно, когда всё тело ослабло от разливающейся по венам неги. Но ради этого можно. Медленно приподнимается, не без сожаления отставляя в себе, по ощущениям, лишь половину плоти. После насаживается, стенки раздвигаются, туго впуская в себя фигуристый орган. Свой же член ноет, требуя ласк. - Знал бы ты, - Саурон говорит с трудом, понимая, что не в состоянии не то что двигаться, а вообще сидеть прямо, - как... - мысль завершить не удалость, собственная рука будто бы неосознанно легла на член, размазав предэякулят по головке и давя указательным пальцем на уретру. От двойной стимуляции его мелко трясет, и Майрон чуть ли не падает на нолдо, потеряв силы опереться. Да, из Тьелпэ вышла чудесная игрушка... Игрушка, а игрушкой доволен не будешь. Да, она хорошо лежит в руках, ей приятно пользоваться, но... майа хочет внимания. Желательно как можно больше. А Келебримбору, кажется, нет до него дела. Саурон сжимает ладонь в кулак. Надо себя держать, иначе он вообще не получит удовольствия. - Да, я разочарован... - тем не менее, берет медленный, не ритмичный темп, будто бы этим сделав хуже хоть кому-то, кроме себя, - Тебе следовало бы выполнять приказы, если, конечно, ты хочешь, чтобы я оставил тебя живым. Ты меня понял? Ответа разумеется не последовало. Ему остается только молча проглотить такое неуважение к себе. Кто угодно бы так сделал, но не гордый Майрон. - Я задал вопрос, Тьелпэ, - он уже на грани, вот-вот сорвется. Терпения хватило ненадолго, - Ты должен быть благодарен за то, что я сохранил тебе жизнь. Почему ты не смотришь на меня? - майа вспыхивает мгновенно, переходя на отчаянный крик, - Разве ты не желаешь меня?! Второй удар должен был быть сильнее, потому как Саурон замахивался уже кулаком, желая хоть как нибудь выплеснуть свою ярость. Но руку перехватывают. Резким движением Майрона скидывают. Майа не сдерживает взвизга - так его еще не один, даже самый строптивый конь, не сбрасывал. Поджимая ноги, словно собака, и ударяясь затылком о изголовье кровати, упав на простыни, чувствует как чужие руки подхватывают его за талию и переворачивают Саурона на живот, заставляя его согнуть колени и прогнуться в спине. - Эй, что ты... - но он замолкает, только ощутив следующее касание. Огрубевшая подушечка пальца щекочет своей шероховатостью, немного надавливая, нолдо погружает палец в податливую дырочку, но тут же вытаскивает, продолжая лишь дразнить. Саурон готов взвыть от того, как этого пальца через чур много и одновременно недостаточно, всё внутри сжимается от нетерпения. Майрон ужасно нетерпелив, хочется всего и сразу, от чего разрабатывать себя самостоятельно не выходит. Но чего то и правда не хватает... Майа чувствует себя неполноценно. - Саурон... - Тьелпэринквар говорил четко, с расстановкой, давая Майрону услышать каждое слово, пока трахает его уже двумя пальцами, борясь с сопротивлением мышц, - Темный лорд, так мне стоит называть тебя... - горько усмехается, даже с какой то злобой, но, на удивление Майрона, следующее прикосновение совсем осторожное, нежное, — поглаживание по ягодице резонирует с резкими движениями пальцев. Саурон вздрагивает, пытаясь приподняться на локтях и повернутся к нолдо. Не удалось. Снова упав лицом в подушки, он подставляет себя под всячески терзающие его пальцы. Чуть ли не мурча от удовольствия, майа поддается на встречу, но получить желаемое ему не дают. Нолдо коленом расставляет его ноги шире и, оставляя розоватые следы от пальцев, грубо разводит ягодицы, от чего нежная кожа анального отверстия натягивается. Саурон предвкушено кусает губы. Да, да, вот сейчас... Приглушенный стон разноситься по комнате, сорванный с губ. Майрона, кажется, чертовки нежат: от каждого движения шершавого языка по промежности он иступлено скулит, вялой массой растекшись на кровати. Слюна обильно стекает вниз, а Тьелпэ лишь продолжает, рука ложится на член майа, огладив свол и оттянув крайнюю плоть, а после перейдя на мошонку, ласково сминая меж пальцев и легонько похлопывая по ней, язык толкнулся внутрь. В голове только одна мысль: приятно. Но член внутри будет ощущаться еще приятнее. И его получить хотелось как можно быстрее. Собрав все силы, Майрон пытается отстраниться, буквально отталкивая от себя Келебримбора, и укладывается на бок. - Знаешь, а мне в тебе это нравиться, Тьелпэ, - он говорит совсем медленно, мелодично, будто науськивая, стараясь вновь подчинить своей воле, - Ты искусен, умел во многом... - льстец и подхалим, с тех пор ничего не изменилось, - Эти руки, - Саурон, будто пытаясь это подтвердить, берет его ладонь, доселе покоящаяся на бедре майа, в свои, сплетая пальцы, - я знаю, они способны творить восхитительное... "С восхитительным" - от чего то хочется добавить нолдо, но тот сдерживается. Держать себя в руках чертовски сложно. Чего стоит только не растаять плавленным сырком от нежных слов. Второй раз он на это не поведется, нет. - Невероятное сочетание, - продолжает майа, - сила в каждом ударе молота по наковальне, но такая ювелирная аккуратность и точность, - кажется, он сам очарован своим лизоблюдством. Стоило Майрону потерять главенство — он становиться чертовски покладист, так и льстится под горячую руку. Саурон умеет притворятся, тысячи раз это его спасало, когда он был в тени Мелькора. А притворяться ли? Сладкие речи текут рекой, льются, как дорогое вино, в уши, дурманя. Так, как должен говорить прекрасный майа. Оскверненный Мелькором лик не смог потерять своей пьянящей красоты, его можно было лишь скрыть одной из тысячи масок. - ...И еще, знаешь, - начинает очередную похвалу Саурон, вдруг — нолдо даже не заметил — оказавшийся сидящим совсем близко, от чего кажется, что он шепчет прямо на ухо, - Есть множество вещей, о которых я бы мог сказать. Я умею видеть тех, кто по-настоящему ценнен и прекрасен, - майа улыбается, любовно зарываясь рукой в смоляные пряди, - Тебе нужно только... - Нет! Резко оттолкнув Майрона, нолдо прижимает его к кровати, поставив руки по обе стороны от его головы. - Нет, Майрон, нет, - твердо отвечает Келебримбор, - Мне уже не нужно, - он старается звучать сухо, но голос дрожит, кажется, эмоции после долгого затишься переполняют, - Теперь ты должен. - Не должен, Тьелпэ... Тебе я ничего не должен, - надо же, вся благосклонность вдруг мигом исчезла, - А ты мне — да, - призывно разведя длинные ноги и обвивая руки вокруг шеи нолдо, тем самым притянув его к себе, говорит Майрон, - и сейчас твоя основная и единственная задача это — взять меня... - он старается говорить в самые губы, медленно, с придыханием, - Приступай. Сухие, обветренные, сколько не облизывай, губы коснулись сначала совсем осторожно, трепетно и интимно, но после Тьелпэ целует уже уверенней, между делом приставляя головку к растянутому входу. Саурон, предвкушая,кусает губу и закрывает глаза. Первый толчок совсем плавный, стенки легко поддаются, пропуская глубже. Майа иступлено вздыхает, жалобно сведя брови. Да, да, вот так, всё просто прекрасно. Пускай несколько первых движений неторопливы и ритмичны, пускай Майрону это совсем не нравиться — так и должно быть. Он может сколько угодно делать вид, что ему нужно лишь быстрое удовольствие, не больше, но его поведение говорит об обратном. Нет более правильного чувства чем то, как тебя трахают. По крайней мере майа считал именно так, при каждом уверенному и ритмичном толчке выгибаясь и всё сильнее царапая Келебримбору плечи. Саурону нужно себя куда-то деть, дышать невозможно, а хотелось бы полной грудью, наполняя каждую клеточку кислородом. Эмоций слишком много, в крови будто бы раскаленный метал, от каждой фрикции становится невозможно себя сдерживать. Майрон хочет кричать и вырываться, стараясь от нолдо отстраниться, становясь слишком чувствительным. Но держат его крепко, не давая сдвинуться с места, и сил хватило только на глухой хрип: - Тьелпэ, ненавижу... Саурон не соврал. Он ненавидит, как и каждого, кто хоть в чем то лучше Айнур. А в кузнечном мастерстве из простых смертных в Тьелпэринкваром мог сравниться лишь его предок, Феанор. Майрон никогда не признает, что нолдо был действительно полезен в ковке колец. Всё лучшие стороны майа пытался очернить и сломать, оставив лишь тьму, выдавая ее за истинную суть Келебримбора, подобно тому, что Моргот сделал с ним. Но разница в том, что Тьелпэ он более не собирался использовать для чего то грандиозного. Тот не сломался, не пошел на поводу, не встал на его сторону, за что и должен был быть... Не должен, еще пригодится. Нолдо же самозабвенно толкается и, стоит Майрону запрокинуть голову, сразу же припадает, целуя выпирающий кадык, а после поднимаясь ближе, к линии подбородка. Майрон удовлетворенно что то шепчет, вдруг расслабляясь и позволяя себе громко застонать, кончает, запачкав обоим животы. Растекшись вялой массой, он принимает в себя еще несколько смазанных толчков, прежде чем теплое семя орошает податливые стеночки. Чувство гордости мешает Саурону попросить оставить в нем член на подольше и, желательно, оттрахать его еще раз, вдолбив семя как можно глубже. Это бы, в каком то смысле, подчеркнуло бы важность произошедшего, но давать Тьелпэ понять это было бы очень унизительно. Он и так всё понял. - Мне следует уйти? Майрон должен сказать "Останься", ведь оно того стоит. Получение заоблачного чувства, называемого мерзким и надоевшим всем словом "любовь", извращенного людьми в их банальных изъяснениях настолько, что его истинный смысл, если такогой конечно был, потерялся среди сотни выдуманных каждым для себя. Противно и приторно, аж блевать тянет. - Нет, оставайся, - вышло не так нежно и жалобно, как должно было, гордыня заткнула сердце и душу, - это приказ, - с улыбкой добавляет он. - Не смею ослушаться.