Второстепенный

Дверь захлопнулась в нескольких сантиметрах от его носа. Самое время начать жалеть о том, что его не сшибло или он хотя бы в нее не врезался. Получи он сотрясение или шишку, на работе бы дали отгул, потому что – наглядно. На то же, что где-то за грудной клеткой у одного человека из восьми миллиардов таких же в эту самую секунду рушатся империи, всем наплевать. Шрамы на сердце – зажили ли они, кровоточат ли еще – никому не видно, а значит, всем безразлично.

***

Я выйду не в том городе, сяду не в тот троллейбус,

Приеду на улицу, где меня никто не ждет.

Экзистенциальное поражение –

Ночные грузчики

Вокзал знакомого города встретил его лужами на потрескавшейся плитке. А также непропорциональными сводами строения, с тут и там выглядывающими балками и арматурой, перемежающимися в пространстве, словно реи корабля; шаурмичной, предлагающей посредством персонала преимущественно восточной внешности «больше мяса!» случайным прохожим; мужичком в помятой плащевой куртке со стаканчиком в протянутой руке и культей вместо ноги, завсегдатаем каменных ступенек; россыпью ларьков со всякой всячиной: от солнечных очков до б/у пульта от дедушкиного телека; пятнистыми дворнягами, ласкающимися и готовыми приступить непосредственно к процессу размножения у якобы входа в метро; и, наконец, невысоким забором из испещренных трещинами и покрытых разной масти краской блоков, отделяющих проезжую часть. Да, это и был Вокзал. Арсений вышел из подземного перехода с переноской и дорожной сумкой наперевес на остановку, чтобы поймать маршрутку в один из районов средней паршивости – подписывать договор с единственной бабушкой, которая не внесла его номер в черный список сразу же после признания о наличии «животного» на руках.

***

Он шел по проселочной дороге. Летнее полуденное солнце начинало припекать. С каждым шагом всё больше одиночных деревьев оставалось позади. Внезапно его оглушил чей-то пронзительный то ли крик, то ли плач. Он доносился будто издалека. Продолжая идти, Арсений смотрел только вперед и вскоре увидел на горизонте какое-то пятно. Он неосознанно ускорил шаг. Спустя время, к собственному удивлению, Арсений понял, что почти бежал, но не продвигался. В растерянности он завертел головой в разные стороны. Вокруг него больше не было ни проселочной дороги, ни зеленеющих полей по обе стороны, ни встречающихся на пути деревьев. Его окутывала своим удушающим покрывалом одиночества пустыня. Он ступал по бледному волнистому песку, который постепенно, с каждым шагом все больше, затягивал его в свою глубину. Арсений побежал. Он передвигал ногами все быстрее, но тщетно. Пустыня была неумолима. В начале своего пути, если такое в принципе существовало, он проваливался в песчаную зыбь по щиколотки. Теперь при каждом шаге песок достигал колена. Икры болели от перенапряжения. «Нечто» взывало. Кислорода не хватало. Краем сознания Арсений понял, что больше сопротивляться не сможет. Пару мгновений. Пустыня поглотила его. Арсений медленно открыл глаза. В комнате было темно. Перед глазами плясали черные мошки. Он через силу сглотнул. Во рту было невыносимо сухо. Под кроватью кто-то мяукнул. В мозгу пронеслась догадка, которая тут же переросла в понимание. Только Арсений коснулся ступнями холодного пола, его повело в сторону. Это уже банально надоело, но каждый раз он неустанно наступал на одни и те же грабли. Рука инстинктивно схватилась за столешницу тумбы. Кошка, довольная своим достижением, мурлыкнула, потерлась о его ступню и в лунном свете засеменила в сторону кухни. Шлепая босыми ногами по полу, то и дело теряя координацию, Арсений направился за вопросительно изогнутым хвостом. С силой открыв холодильник, он запоздало зажмурился от желтого света лампы. Когда кошка с довольным похрустыванием принялась за свой ранний завтрак, Арсений с чувством выполненного долга и себе клацнул кнопку на электрическом чайнике. Ему никогда толком не снились кошмары – вместо этого Арсения в снах поджидали вымышленные проблемы. Зачастую неизвестными обстоятельствами он был вынужден распутывать какие-то сомнительные ситуации, а потому постоянно куда-то несся, кого-то спасал, не заостряя внимания на том, кем в этих снах был сам. Вымоченный пакетик отправился в мусор, а лимон – в чашку, исходящую паром. Там же под раздражающий звон металла о керамические стенки растворились две ложки сахара. Обычно все заканчивалось со знакомой до тошноты мелодией будильника – монотонный блокбастер прерывался на одном из тех неопределенных мест, где не ясны были ни имена победителей, ни перечни потерь побежденных. Опостылевшую Санта-Барбару приходилось смахивать с глаз, как пелену. Он обреченно вздохнул: снова передержал пакетик в кипятке. Чай на вкус такой же горький и отвратительный, как и вчера, и позавчера, и месяц назад. Арсений никогда не просыпался отдохнувшим. Ему было тошно от всего. От самого себя в том числе. Или даже в первую очередь – от себя. Были времена, когда он знал лекарство от такого состояния. Всего-то звонок одному человеку и разговор длительностью хотя бы в несколько минут. Ему почти физически нужно было услышать знакомый голос; рассказ о прошедшем дне из чужих уст решал все. Покончившая с едой кошка смотрела на него снизу вверх своими большими глазами, блестящими в полутьме кухни. На протяжении минуты она признательно потиралась о тапки, а потом вдруг замерла – прижав уши – и прыгнула вверх. Устроившись на коленях, стала привычно топтать своими лапками штаны и напряженные бедра под тканью. Арсений рассеянно погрузил пальцы в ее шерсть, поглаживая голову, воротник на шее. Каждый раз это было неприятно, порой даже больно, и всегда обещало слой шерсти на домашних штанах, но он не прогонял ее. Это... отрезвляло? Он подобрал Тучку в подъезде, где жил на одной из своих первых квартир, и с тех пор с ней не расставался. Приютил еще маленькой и несмышленой, чуть что, издающей жалобный писк. Со временем Тучка перестала оправдывать свое уменьшительно-ласкательное, превратившись в Тучу. Ходила важно, смотрела на то и дело меняющего место дислокации хозяина снисходительно. Однако по вечерам, в поисках ласки, неизменно прыгала к нему на колени.

***

Моя интимная зона для этого города широковата

Коммуникабельность не отшлифована — шероховата

Мои глаза закрыты, а в ушах вата:

Я не вижу зла, не слышу зла и не говорю о зле.

Я – Дайте Танк (!)

Он вышел с собеседования с абсолютно пустой головой. Навряд ли у руководства после обдумывания его кандидатуры вердикт будет положительным. Треклятые светофоры. Перейти одну зебру в попытке добраться до противоположной стороны улицы и остановки на ней, чтобы вынужденно остановиться перед второй. Но раньше, чем красный цвет отсчитываемых секунд успел смениться на противоположный ему в спектре, Арсений обернулся на резкий, пронизавший нутро гудок, – и увидел пятно приближающегося трамвая.

*

Выданный проводницей билетик с цифрами и шрифтом голубого цвета отправился в карман джинс, а его новоиспеченный хозяин – на потертую сидушку у окна. Поначалу медленно, а потом всё скорее начали проноситься в немытом стекле каштаны, столбы электропередач, магазинчики. Трамвай плыл по центру города, рассекая холодный сентябрьский воздух. Аптеки и банки, банки и аптеки – казалось, ничего более не интересовало жителей этого района. Но вот, на площади трамвай свернул на улицу перпендикулярную прежней – и далеко впереди показались высотные стекляшки. Отличные друг от друга разве что своей формой – цилиндрические, в виде блоков и параллелепипедов – они гордо возвышались над городом, всему цивилизованному миру заявляя о себе. Обратная сторона центра виднелась сразу за современными великанами, реже – напротив. Это были обычные улочки, выложенные брусчаткой, по которым тряслись бывалые маршрутки с подпрыгивающими на ухабах пассажирами внутри. Это были здания о четырех этажах времен революции, что без чьего-либо вспомогательного вмешательства чудом умудрились сохранить и балконы с узорными перилами, и ленты лепнины под карнизиками пологих крыш. Крыш, которые местами значительно провалились под напором всеобщего безразличия, упадка, разрухи, став пристанищем лопуха и дикого винограда. Кое-где между домами начала двадцатого века угадывались совдеповские строения, характерные своей суровой герметичностью – жертвы не изобретательного вандализма. Ничего не изменилось здесь с того дня, когда он покинул этот город. Да, густота населения била показатели предыдущих десятилетий, высотки росли, как грибы под дождем, на месте зданий исторического значения появлялись все новые и новые торговые комплексы, но люди – нет, люди не менялись. С десяток лет тому назад он впервые приехал сюда – учиться. Здесь же впервые полюбил человека настолько, чтобы весь разношерстный город-миллионник стал прочно ассоциироваться с ним и только с ним. Однако, полтора года спустя чувства были преданы. Арсений переживал разрыв больно, но стоически. На предложение забыть прошлое и вернуться, поступившее уже через полгода и, надо сказать, весьма неожиданное, только усмехнулся краешком губ. Он не гордый, нет; он – перерос. Когда ты пережил самые критические из точек в одиночку, невозможно нуждаться в чем-либо от человека, ставшего их причиной. Да и слишком он изменился как для срока в несколько месяцев, чтобы появляться под личиной себя прежнего в чьей-то жизни. Слишком уж поздно была протянута рука. Вот и теперь от города ему больше ничего не было нужно. Вернулся только потому, что знал – безопасно. Больше не всколыхнет, не затянет. Арсений искал передышки в тихой гавани и надеялся, что в том направлении плыл. Бо́льшую часть поездки проведя внутри своей головы, он очнулся, когда объявили конечную. За годы не-жизни в этом городе, оказывается, случилось забыть, что маршрут Первого – в пределах центра. Арсений, потерянный, вышел из трамвая, пропустив вперед двух бабулек с авоськами.

***

Открытые окна, в них дует ветер –

Я не закрывал их, я жду тепла.

Пачка сигарет – LIZER

Это повторялось снова и снова, будто урок, который он не был готов или не пожелал выучить в прошлые разы. Но ему до сих пор не стало все равно. Каждый полученный отказ ощущался как нечто безопасное – потому что знакомое, но оттого не менее больное. Самое скверное, что от случаев, происходящих с ним, и их завидной периодичности, легче не становилось. Чему жизнь хочет научить его? Не доверять людям – проходили. Не очаровываться, чтобы не разочаровываться – с этим сложнее… Он много думал над этим стилем жизни, пытался применить истины чужих, как кальку наложить на свое поведение, словно фильтр, но понял – не может. Не хочет так. Может, для него именно в ожидании встречи кроется смысл? Пусть подсознание уже заранее допускает вариант, в котором этой встрече не будет суждено случиться, – сознание всячески постарается отогнать здравую мысль, только бы продлить чувство предвкушения. И по всему выходит, он подписался на это собственноручно. Ведь в реакциях на отказ есть большая разница. Можно ошибиться раз и после прочно запечатать окна, чтобы навсегда оградить себя от холода. А можно оставить ставни открытыми настежь – по глупой непосредственности или же из упрямства и честной натуры. Когда инстинкт самосохранения подсказывает, что безопаснее было бы закрыться, но ты не хочешь прятаться. Ты знаешь о своем праве на счастье, как и о несправедливости этого мира, но предоставляешь судьбе все карты как выбор: в который раз поступить с тобой по совести либо же нет. Но последние отношения и, более, их исход хорошенько прошлись по нему, наложив отпечаток, подобный следу от тракторной подошвы на грунте, чавкающем после затяжного дождя. Позволить и дальше испещрять шрамами свое сердце, следуя выведенной формуле по накатанной, он не мог.

***

И я пойду

В красивом пальто по набережной

И встречу тебя

Пальто – Земфира

То, что полчаса назад спасало, теперь вгоняло в еще бо́льшую меланхолию. Арсений перестал играть, заглушив струны посреди мелодии. В комнате повисла тишина. Только часы со стены продолжали петь свою отточенную до идеала, сухую песнь. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. После нескольких дней переживаний и непрекращающегося диалога внутри черепной коробки наступило опустошение. Голову, переполненную безразличием, тянуло к подушке. Но если бы он позволил себе сейчас прилечь на постель, пролежал бы там в позе эмбриона не один миг и не один час. Несколько часов. А может, до завтра. А вдруг потом ему вообще не захочется вставать? Нет, он никак не может сейчас ложиться. С этими мыслями Арсений заставил себя накинуть ветровку и выйти в свет людных улиц. Из дворов – на проспект, дальше – вниз по полосе тротуара ноги понесли будто сами. Очнулся Арсений и осознал, какое преодолел расстояние, когда спустился по нескольким рядам ведущих к набережной ступенек и оказался перед блеклым полотном реки, с которой теперь их разделяло лишь ограждение. Витой узорный заборчик, который с ростом Арсения можно было перешагнуть при желании. Черные перила давно украсили следы голубей, курсирующих тут же, неподалеку. Арсений пошел вдоль реки по битой плитке. По правую руку потянулись клумбы, ступеньки и ресторанчики, по левую – спокойная и ровная река, не отличимая от неба. Портовые краны, ржавые трубы заводов и новострой утонули в тумане на другом берегу. Одинокий двухпалубный прогулочный теплоход, такой востребованный и нужный еще с месяц назад, усыпленно дремал на воде, пока его отражение колыхалось и дребезжало от набежавшего ветра. Хозяином одной из череды лавочек неожиданно оказался Амур, в виде странного круглолицего мальчика с курчавой головой и луком в руках, на котором вразнобой приютился десяток замков разных размеров и форм. Люди чертовски неправильно любят. Но, остановившись у этого печального зрелища, Арсений наконец не увидел, но услышал нечто более важное. Теперь, когда направление ветра поменялось и арсеньевская челка взвилась со лба в небо, стало совершенно очевидно, что все это время его слуха касался не только он. Музыка. Неспешная, проникающая под кожу. Она подходила этому месту, но в то же время и выделялась из контекста, внезапно разрезая пространство, время и туман по-весеннему поющими нотами. Она была о надежде. О капели с пологих крыш. О несмелых солнечных лучах. Всему этому не было места на осенней набережной, скупой даже на мало-мальски яркие краски. И Арсений шагал музыке навстречу. Оказавшись в десятке шагов от лестницы, ведущей на мост, он смог различить начало и конец каждой из металлических, покрытых рыжими точками ржавчины ступенек. Глаза обнаружили наконец источник звука. Под мостом на деревянном стульчике у черного фортепиано играл парень. Арсению был виден его остроносый профиль и русые кудри, спадающие на лоб, а также выцветшая серая ветровка, накинутая поверх плеч, незамысловатые джинсы и белые трехполосые кроссовки со сбитыми носами. Его длинные тонкие пальцы ходили по клавишам, как пешеходы по зебре. Только вот, в отличие от пешеходов, они никуда не торопились; плыли по волнам тонов и полутонов легко, непринужденно и с чувством. Когда же мелодия требовала ускорения – в какие-то доли секунд, с незаметной для человеческого глаза стремительностью движения, оказывались на другом конце клавиатуры и с нового места вдохновенно продолжали свой гимн. Но вдруг эти лирические пальцы застучали по клавишам яростнее, быстрее, филигранной перебежкой вернулись в предыдущую октаву, оставили на белой полосе делений еще пару аккордов – и черная крышка инструмента с гулом опустилась. Арсений остановился совсем близко. Протянуть руку – и оторвал бы раздражающую взгляд нитку, торчащую из постепенно распускающейся спинки стула. Пианист расфокусированным взглядом гипнотизировал «город будущего», перекрывший гуашью отражающую поверхность с именем производителя. Глупость. Будущее уже наступило. – Очень красиво. Что вы играли? Пальцы все еще накрывали крышку, выделяясь на темном фоне четкими контурами. – Шопена, Ноктюрн ми-бемоль мажор. Задние карманы джинс повисли, когда он встал. Парень подставил стул, заправил руки в карманы, поежился. Ветер попеременно трепал его кудри. Коробилась водная гладь. Стайка чаек взлетела, поднявшись в небо с воды. Пианист проводил их взглядом. А затем, изогнув рот в полуулыбке, произнес ответ на не озвученный Арсением вопрос. – Вот знаете, поразительно. Хорошее настроение сегодня. Несмотря на всю эту... – Он неопределенно взмахнул рукой, описав над рекой дугу. – тоску. Начал накрапывать дождь. Арсений было накинул капюшон, но потом передумал. Зашел вслед за незнакомцем под арку моста, спрятавшись от дразнящих капель. – Пора бы им уже его убрать. Хоть под навесом, но температура… – парень поджал губы и качнул головой в сторону инструмента, шмыгнув носом.

***

В следующий раз они встретятся на том же месте через неделю, когда Арсений выйдет прогуляться в обеденный перерыв из офиса компании, куда его таки взяли менеджером. На той же набережной. У того же размалеванного пианино. Арсений, как он тогда думал, «в воздух» поделится проблемами на новоприобретенной работе, оставленными его беспечным предшественником, которые свалились на его бедную голову разом с сообщением о приеме в штат. Немного погодя запереживает, что только о себе, и сочтет нужным поинтересоваться насчет профессиональной сферы у собеседника. – А кстати, где вы работаете? – Это имеет значение? – И тон кудрявого враз станет резким. Арсений удивится, но подумает – действительно, не имеет ведь, и еще не раз в тот день мысленно упрекнет себя за любопытство. А Антон в конце разговора попросит номер менеджера, под предлогом друга, которому в скором времени могут понадобиться такого типа услуги. Следующим вечером пианист напишет и поинтересуется, как работа, ни словом не обмолвившись о товарище.