Съешь меня

— И я всё ещё думаю, что мы можем с этим справиться. — Д-думаешь? Мира бесшумно выпутывается из Илюхиных рук, сползает на пол, поднимается и начинает ходить по пустой гостиной. — Сейчас я тебе с-скажу, что я думаю по этому п-поводу. Илья видит, как волочатся по полу его штанины, как висит на нём бесформенная толстовка вперемешку с закрученным у шеи пледом, как подрагивают его неверные колени с каждым шагом, как едва торчат из-под выцветших рукавов выжженные добела руки с идеально выточенными ногтями, — и шелохнуться даже не смеет, когда он, Мира, начинает говорить. — Давай посмотрим правде в глаза, Илюх. Нет, правде в ебало, так лучше. Я — бездарность. Нет, вот давай без этого, — отвечает он тут же на попытку Ильи покачать головой. — Это просто факт. Я — апогей, апопидорас бездарности. Я в Доту играю три тыщи лет, я бросил из-за неё универ, вообще всё бросил, по сути, наапал себе вот циферок каких-то, попал в вашу команду даже, потому что пару раз попал в Магу стрелой на праках. Сначала нас ебали, потом мы взяли Инт. Потом нас снова ебали, потом мы взяли Арлингтон, затем отсосали на Инте. Ушёл Саня, пришёл Дэн. Нас снова ебали, потом мы взяли Рияд, потом Дримлигу, потом Инт. Потом нас снова ебали, ну просто потому что мы любим, когда нас ебут — в жопу, в пять членов, насквозь, навылет. Потом мы взяли Валахию, которая Вальхалла. Потом мы въебали гранд-финал на Рияде, въебали гранд-финал на Инте — и вот мы здесь. И как ты думаешь, Илюх, каков мой вклад во все наши достижения, которые можно назвать достижениями? А вот такой. Мира высовывает на мгновение обе ладони из рукавов и показывает сцепленными пальцами огромную дыру. — Вот эта дыра — это я. Огромная, зияющая, разъёбанная в хлам дырень, которая не может попасть станом Лиона ни по кому, хотя это даже не стан Никса, им можно буквально на героя нажать, если ты инвалид или Мирослав. Кстати, знаешь, в чём разница между инвалидом и Мирославом? Инвалид до этого додумается. Дальше. Я дырень, которая в принципе ни одной кнопкой попасть не может, если встала не с той ноги, если свет не тот, если температура не та, если под ногтём пылинка, если говно в жопе не того цвета, и так далее до бесконечности. Я фижу просто как конченая мразь, причём без байбека, причём на шестидесятой минуте, потому что купил голый рецепт на Рефрешер, пока искал фраг во вражеском лесу без вардов, с Гемом и под вражеским вижном, потому что не удосужился прочекать гору. Я коллю всякую хуйню в моменте, потому что мне показалось, что что-то может получиться, и продолжаю её коллить, потому что мне по-прежнему продолжает казаться, что что-то может получиться, вместо того чтобы просто послушать тебя, Ярика и просто нажать кнопки, хотя бы ебучий сейв и не в себя. И этот список непревзойдённых достоинств двукратного чемпиона Инта можно распечатать, обклеить им стены вместо обоев прямо в этой квартире — и ещё на подтереться останется. Мира не кричит, не повышает голоса, не играет лицом, даже бровями не шевелит. Он просто ходит по гостиной медленной пошатывающейся походкой, мажет взглядом пустые стены и говорит — бесстрастно, безжалостно, даже заикание своё где-то обронив. — Но зато у меня неплохие личностные качества. Правда, я везде опаздываю, сплю через раз и питаюсь отбросами общества, но это ничего, наверное, — те, кто Интов не брали, по-любому на праки вообще не приходят, только героин по вене хуярят. А, да, вот ещё один мой плюс: я не хуярю героин по вене. Правда, не из принципа, а потому что я в рот ебал искать героин, но это так уж, мелочи жизни, главное — никакого героина. Хотя, возможно — возможно, — благодаря героину я бы не превратился вот в это за два с лишним года, — он окидывает себя взглядом и кривит уголком губ едва заметно. — Получается, депрессия в каком-то смысле даже хуже героина, согласен, Илюх? Илья понятия не имеет, что на это ответить. Но Мира и не ждёт ответа, он продолжает. — Депрессия точно хуже героина. Героин ты себе сам снаружи доставляешь, с этим ещё можно что-нибудь да сделать: сломать шприцы там, запереть себя в квартире, попросить кого-нибудь привязать тебя к кровати, в конце концов. А депрессия — она ж вот тут, — Мира стучит белым пальцем по собственному лбу. — Если ты в ремиссию вышел, то ещё куда ни шло — можно, наверное, как-то жить. А если нет? А если нет, то какой-нибудь очередной злоебучий Мирослав Колпаков будет прыгать по потрясающим врачебным хуям и слушать сказочные истории о том, что вот она, ремиссия, сейчас будет, надо только годик подождать, Мирослав, ещё таблеточки сменить, дневничок заполнить, не закрываться от людей, которые тебя так любят, что от любви в психушку упекут, — и, конечно же, что делать? Правильно — избегать лишних стрессов. Самое то для киберспортсмена, я считаю. Он спотыкается об штанину. — И вообще надо отдать мне должное: я ещё долго протянул так-то. Выкурил все лёгкие так, что в них теперь срать можно, оброс ненавистью к себе даже больше, чем следовало бы — а это ещё постараться надо, — но четыре сезона таки вынес. Играл, конечно, как бот, но виду не подавал, иногда даже казалось, что что-то получается — вот оно, шо называется, фейк ит тилл ю мейк ит. Но хватит с вас меня терпеть. Просто съешь меня — и дело с концом. Можешь даже трахнуть потом, если захочешь. Так сказать, твой конец в мой попец. — Мира, ты… — Точно, извини, я перепутал. Сначала убей, потом трахни, а потом уж ешь. Трудно же трахать то, что уже съел, хоть ты и гибкий… — Мира! — Илья прерывает его поток сознания, едва разжимая затёкшую от напряжения челюсть. — Мы всего лишь гранд-финалы проиграли. — Всего лишь? — Мы сильные, Мира. Ты сильный. В следующем сезоне обязательно… — Не будет никакого следующего сезона, Илья, — Мира бросает эти слова легко, как очевидный факт. — Точнее, у вас будет, у меня не будет. — Но… — Я обещал, Илюх. Обещал Дэну второй Аегис, помнишь? И что, и где? Второе место — это такая же хуйня, как сто двадцать второе, особенно у нас в кибере. У нас же ни медалек никаких нет, ни пьедесталов. Есть только Аегис, или кубок, или ещё что-то такое, но одно; есть команда, которая это что-то берёт. А есть все остальные лузеры. Понимаешь? Всем похуй, что ты в гранд-финале был. Если ты выиграл — ты идёшь поднимать Аегис всей командой под вопли арены. Если проиграл — собираешь свои манатки и уёбываешь со сцены нахуй. Всё просто. И всем будет тебя, конечно, очень жаль, кто-то даже всплакнёт, кто-то будет рыдать как сука. Но какой смысл? Тебе это не поможет, ты сам будешь рыдать как сука, или будешь говорить, что тебе похуй, а внутри будешь рыдать не просто как сука — а как последняя сука, как распоследняя сучара, пока слёзки внутри тебя не расплавятся. А потом ты либо пересилишь себя и сделаешь что-нибудь полезное, либо… Мира вздыхает так, что пальцы Ильи вцепляются друг в друга почти до крови. — Я просто больше не могу так, Илюх. И не имею права. А когда я перестану быть, вы наконец-то возьмёте себе в команду нормальную четвёрку. Подыщете Маге какого-нибудь пидорочка-пирожочка, чтобы ему было куда губы девать, — и воспрянете, как умеете. Может, пососёте ещё полсезона где-то, пока привыкаете друг к другу, а потом в нужный момент соберётесь — и расхуярите всех. Ярик наконец-то поднимет Аегис первым; Дэн наконец-то двукратным станет; Мага будет носиться с этой тарелочкой дёснами наружу весь день и потом переспит с ней, как обычно; Дима, Руся, Айрат и Слава будут радоваться громче всех, как будто в первый раз; а ты, Илюх, чутка попразднуешь, конечно, а потом полетишь первым же рейсом домой — играть в Доту, кататься с Камилем на великах, играть с киской, теребить пиписку и просто жить жизнь в своё удовольствие. А я всё равно так не смогу. У меня даже дома нет. Странно, да? Он мрачно хмыкает. — Вроде всех сюда перевёз, а сижу взаперти, тусую с рандомами, морально разлагаюсь, орально разлагаюсь, нихуя не могу. Хотя Варшава же классная, согласись? Варшава охуенная, не хуже Киева точно. А толку? Я же не хотел никуда переезжать, никто не хотел. А насильно и Вальхалла жопу сосала. — Но… у меня же как-то получилось, ну, прижиться. Значит… — Вот именно!!! — голос Миры словно срывается с рельс нахуй. — Я д-даже тут ущербный, Илюх. Ты с-смог, а я н-не смог и н-не смогу. Потому и п-прошу: съешь м-меня, Илья. П-просто съешь, сожри н-нахуй. Молю. Тишина. — П-почему ты не м-можешь п-просто съесть м-меня? Мира замирает посреди комнаты ровно напротив дивана — огромный и шаткий, содрогающийся от каждого слова. — Т-ты же съел Аме. П-почему меня н-не м-можешь?