Нормальные люди

Ласточка благодарно и с аппетитом схрустела весь уголь, что ей дали. Она любила принимать угощение из благодарных рук. И не было в её свите людей благодарнее, чем кочегары. Шлейф из синевато-сизого дыма рассекал небеса, и Ласточка помчала, опережая утро. — Ух, как пошла, как пошла! — хохотнул толстый кочегар. — Эт ж кака скорость? Мы где там ща? — Да того гляди завтра уже на месте будем, — отвечал ему другой. — Бляха от сандали! Тони, ты слыхал? Наука, растудыть её… Но беседа кочегаров была прервана. Широкоплечая, высокая фигура у топки отставила лопату и потянулась. Внушительный кочегар двинулся к выходу из котельной. — Эй, Блэйк, ты куды это, а? — спросил его первый. — Передохнуть, наверное, чего ты прицепился? — вступился второй. — Старина Блэйк, в отличие от тебя, от работы не отлынивает! Как не гляну — всё с лопатой. Должен же человек и отдыхать время от времени. Ночи, мужик! Мы начальству-то маякнём, если чё. Гигант кивнул, но толстый кочегар не унимался. — А чё это я, не работаю что ли, по-твоему? Высокая фигура скрылась за массивной стальной дверью раньше, чем перебранка распалилась в пересуд, где главным решающим аргументом является сила удара. Да, кочегары были правы — даже Блэйк иногда отдыхает. Но, в отличие от многих, он умел грамотно распределять свои силы. От топки он отойдёт лишь на пару часиков: вздремнёт, разомнётся, перекусит и снова возьмётся за лопату. Пожалуй и впрямь на Ласточке нельзя было разыскать более сердобольного человека, чем кочегар Блэйк, за исключением, разве что, главного инженера. Ласточка была очень чуткой натурой — злодея она к себе ни за что б не подпустила. Потому с кочегарами у неё сформировывалась искренняя, взаимная приязнь. Однако с Блэйком… Помимо симпатии, можно было предположить, что поезд и кочегара связывает некоторое соглашение. «Я знаю о тебе то, чего не знают другие, но не скажу, пока ты молчишь о том, что знаешь обо мне». Подтверждений этому, разумеется, никто не мог разыскать. Поговаривали, что в благодарность Ласточка даже не обугливает Блэйку яичницу — у него глазунья выходила исключительно с золотистой корочкой. Путь давно известен. Через топливный, минуя часть пассажирских, потом тамбур к штабному вагону. Спасибо Дику, что предусмотрел для обслуживающего персонала паровоза возможность отдохнуть не только на остановках. Иначе положение Блэйка было бы весьма затруднительным. Обыкновенно в тамбуре было пусто. Но не сейчас… — Тяжёлый денёк? Кочегар повернул голову на оклик. У дверей стоял человек и курил. Тот глянул на кочегара через плечо. — Курить будешь? — В ответ тишина. — Ну да, хотя, куда тебе. Две дымилки — это уже перебор, — человек усмехнулся и сделал ещё одну затяжку. — Если ты торопился, то не смею задерживать, прости. Нет ничего ценнее здорового сна, не так ли? Кочегар молча подступил к курильщику и встал подле него. Оказалось, что не так уж слухи преувеличенны — кочегар Блейк и впрямь был внушительным. Разумеется, а как иначе! К печи и не подпустят задохлика. Но кочегар Блэйк… Долговязый, широкоплечий, фигура «кирпич» из-за тяжёлого огнеупорного фартука, в огнеупорных же рукавицах, каждая сама по себе как лопата. Широченные брюки, казённая, полосатая рубашка не по размеру, фуражка — характерный атрибут людей его профессии — и косынка, натянутая до глаз, чтобы сберечь лицо от ожогов. И всё перепачкано сажей и копотью. Даже тот маленький кусочек кожи между козырьком и платком, казалось, был весь чёрный. В прочем даже соратникам по ремеслу видеть Блэйка отдыхающим, без всех слоёв его жаропрочной брони, не доводилось. Оставалось лишь гадать, как выглядит та мощь, которой доверилась Ласточка. — Молодец парнишка, — заговорил человек с сигаретой после недолго молчания.— Я про Кекса. Как только такой ум помещается в черепной коробке? Ты только погляди: где б мы были без него? — курильщик неотрывно смотрел на бескрайние убервальдские долины. Блэйк, судя по направлению козырька, смотрел туда же. — Да… Мир держится на четырёх слонах: ум, деньги, правда и политика, — человек с сигаретой снова тихо посмеялся. Блэйк хранил молчание, однако те, кто работал с легендарным кочегаром, не назвали бы его «обыкновенно мрачным», а скорее «понимающе вовлечённым». — Тебе нравится Убервальд? — выдохнул курильщик. — Такие просторы, леса, горы. М? — В ответ ничего. — Вот и мне. Слишком чистое небо. Сюда бы смога. И анкский душок… Снова тишина. Человек выкинул бычок. — Сэм Ваймс, Городская стража Анк-Морпорка, — представился человек с улыбкой, — Знаменитый Блейк, я полагаю? Моё почтение, — на Кочегара Ваймс по-прежнему не смотрел, однако всё же мог хотя бы приблизительно сравнить себя с ним. Вблизи кочегар Блэйк казался ещё больше. Почти шесть с половиной футов чистой силы, что способна управиться с топкой. И хорошо же, что этот здоровяк на нашей стороне. — Остался последний день, — говорил Ваймс, когда наконец повернулся к собеседнику. Его крепкая рука похлопала кочегара по плечу. — Ты обязан выспаться, слышишь? Чтоб завтра с новыми силами ты вернулся к работе. Ты нам нужен. И Ваймс улыбнулся. Тепло и нежно… Не так, как улыбаются рабочим. Заглянул в тьму под козырьком. Козырёк кивнул. Ваймс тоже покивал. — Я буду на стрёме. По части состава — можешь положиться на меня. С прохвоста я тоже глаз не спущу, не сомневайся. Блэйк улыбнулся в своём безмолвии, но улыбку его увидеть было не дано никому. Они постояли какое-то время в тишине. — Ну что ж, — выдохнул Сэм, — рад был поболтать. Он отступил, как вдруг кочегар воздел свою громадную рукавицу. Ваймс вопрошающе вскинул бровь. И тогда Блэйк протянул ему руку. Рукавицы кочегара были просто исполинскими: в одной такой и для двух рук было достаточно места. И Ваймс понял. Сэм просунул собственную руку в рукавицу. Его пятерня едва касалась ткани рубашки чужого человека, пока не наткнулась на кисть: тонкую, холодную и по-дамски изящную. Совсем не такую представляешь себе, когда речь заходит о кочегарах. И эта ручка, не страшась мозолей, каждый день правит печью?! И одному только Ваймсу было известно, на что ещё способна эта рука. Эта ладонь была родная, любимая. Она была Сэму Ваймсу милее любой другой. Подушечки легонько прошлись по чужим фалангам. Те, словно сами по себе, откликнулись и коснулись его руки в ответ. И тогда Ваймс сжал в рукавице хрупкую, но гораздо более сильную, чем можно себе вообразить, длань в своей. Холодная ладонь переплела с его собственной пальцы. Ваймс стоял и рассеяно улыбался без причины. Потом поднял взгляд. Лица кочегара было по-прежнему не видно. Но Сэм чувствовал, как улыбается одна только тень в зазоре между козырьком и косынкой. Ваймс хотел снять и эту дрянную замызганную рукавицу, и эти тысячи слоёв огнеупорной брони, и этот чумазый платок, чтобы освободить из кокона фальшивой личины то, что притворялось кочегаром Блэйком. Хотел рассмотреть на просвет синие вены, прикоснуться к мертвенно-бледной, как эта глупая убервальдская луна, коже губами. Он бы старательно отмывал поцелуями копоть с его лица, утянул бы того в своё купе и не отпускал всю ночь, пока б не наласкался, пока б они оба не утолили свою жажду нежности. Но не сейчас… И оба это прекрасно понимали, почему. Они постояли ещё немного, вслед за чем Ваймс достал из рукавицы свою отвратительно одинокую руку, на которой ещё жило чувство мягких прикосновений. — Доброй ночи, — кивнул он, позволяя сентиментальности раствориться и уступить место рабочей серьёзности. Но стоило ему развернуться и сделать шаг к выходу из тамбура, как за спиной послышалось знакомое, тихое, ласковое: — Доброй ночи, Сэм. И душа Ваймса готова была запеть. Проклятье! В былые времена Сэма от одного только намёка на этот тон так перекосоё… Кхм, передёрнуло бы!.. А сейчас он был так счастлив слышать этот голос. Словно мир обрёл звуки для него лишь после этих слов. Словно бесконечное ту-дкх-ту-дух заставило его позабыть, под какой звук он последние года привык засыпать и просыпаться. И Ваймс уже не был уверен, что продержится до возвращения домой. Как быстро меняется мир. Но не сейчас… Ещё неделю придётся притворяться. Они успеют вдоволь истосковаться, и тогда, наверняка, момент избавления от масок станет ещё волнительнее, ещё чувственнее. А пока они разошлись: чуть меньше шести с половиной футов чистой силы и живая топка.