Звездочёт

      Теперь жизнь в гареме кажется самым настоящим адом, где время течёт в разы медленнее. И никак не настаёт этот знаменательный день выбора фаворита, где Чимин уже сможет отдалиться от человеческих отродий, собранных в гареме. До него за несколько тугих часов пребывания в запертой наглухо комнате прошли слухи, что гарем переедет в новый отстроенный дворец, который будет готов через некоторое время. С одной стороны он рад, что теперь вымученные люди смогут жить в других условиях, с другой — внутри кипит ярость, ведь после всех оскорблений они больше не заслуживают такого благословения.       Погода испортилась: началась песчаная буря, уметающая окрестности столицы щипучим песком. У Чимина нет сомнений, что это по его вине. Но это его совсем не удручает — он рад, что стихия слушается его, хоть и на всплесках сильный эмоций. После перебранки все молчали, никто не смел вымолвить хоть слово. Кто-то плакал в углу, кто-то безотрывно смотрел на Жреца, а кто-то молился иконе Двенадцати Узников Сикораксы. Песок сыпался сквозь щели у ставней окон, ветер кружил над головами, и единственный, кто был прикрыт — Чимин, обвязав лицо тагельмустом. Хотя больше причиной для этого послужили бесчисленные осекающиеся взоры. Платок прикрывал его лицо, плечи и грудь, на которой жгучими витиеватыми лентами вырисовывалась канга, сдерживающая проклятие в сосуде. Он протянул чистую наволочку Дарин, чтобы она закрыла голову и глаза от песка, чтобы не ослепнуть, но женщина долго сопротивлялась, после чего положила платок себе на колени, отвернувшись к стене.       «Я хочу, чтобы это закончилось…»       Только Чимин не может сделать так, чтобы по щелчку пальцев всё стало так, как он хочет. Если бы у людей была такая способность подчинять себе обстоятельства, то мир бы настигнул хаос. Жрецам было бы не по силам сдерживать желания народа под их предводительством.       Закрыв глаза, Чимин вспоминает, как раньше появлялся у ворот храма, чтобы послушать песнопения. Хоть Жрец презирал существование религии и чувствовал себя отвратительно, зная, что ему поклоняются, но в голове и груди селилось чувство безопасности и спокойствия. Звон колокольчиков, бренчание тонких струн, гладкие голоса, воспевающие о здравии, рассказывающие Чимину о мирских заботах, являлись объятиями со спины. Благовония окутывали божество как песчаное покрывало в Долине Звездочётов, где он прожил долгую жизнь сразу после рождения.       Воспоминания горчили, но снимали груз с плеч. Чимин усыпал, погружаясь в пучину недалёкого прошлого. Только не успевает Жрец и глаз сомкнуть, как к его ногам подлетает сумасшедшая девица с лохматыми волосами и грязными руками. Её серое, пыльное лицо скорчилось от печали. Мужчина боится представить, что это — фанатичная натура, лишённая смысла жизни без Бога. Она что-то тихо бормочет, как будто в бреду, трясущимися руками хватается за ногу Чимина, впиваясь в неё как в спасательный круг, а потом пронзительно кричит, рыдая.       Внутри Чимина вскипает котелок злости. Он, несомненно, ломается, чувствуя, как разделяется на две половины, одной знаменуя кротость и миролюбивость, а второй — ненависть ко всему живому. И он не знает, является ли его злость отголосками проклятья, которое показало ему все изъяны жизни Сикораксы, или собственная неконтролируемая эмоция от разочарования. Он изведал многое в этом ограниченном мире, проводил чуть ли не два поколения людей от самого рождения до ожидаемой смерти, узрел процветание, а также был уверен, что жизнь — замечательна. Только не все истины ему доступны. К этому он приходит после того, как по горло оказывается в грязных реалиях.       Лицо кривится от этой картины, скрываясь под плотной тканью тагельмуста, и только глаза, тонкой полоской выглядывая из-под него, сверкают жестокой просьбой отпрянуть от подсвеченного божественного тела. Ему не нужны поклоны, жалкие оправдания и громкие слёзы. Ему даже больше не нужна правда — он сам все понял. (И, на самом деле, Чимин боится, что не сможет избежать участи стать таким же, как они все). — Уберите её от меня! — вскрикивает Чимин, пронзительнее, чем рыдания обезумевшей, а потом с силой отталкивает девушку ногой, роняя её на пол, заметенный белыми песчинками. Он сжимается изнутри, поджимает ноги, пряча холодные ступни под простынёй, а после изнурённо стонет, вдруг переходя на истерический смех. — Жалкие человеческие выродки… Жизни вам нет! Всем! Ненавижу… ненавижу! Кто-нибудь в этой жизни отрежет вам язык, выколет глаза, чтобы не посмели хоть ещё раз посягнуться на Жреца. Вы не стоите ничего, чтобы быть людьми. Ничего!       «Простите их».       «Им нет прощения».       Его слова как гром среди ясного неба прозвенели над головами наложниц. Не прошло и мгновения, как окна выбило потоком настырного ураганного ветра, срывая шторы с карнизов и осыпая песком всё вплоть до потолка. Девушки испуганно закричали, пока Чимин закрыл глаза краем головного убора, сожалеюще вздыхая. Дарин шмыгнула носом и накрыла голову наволочкой, зажимая глаза тканью. Свистом и воронками ветер прошёлся по полу, общипывая лодыжки девушек, песок оседал на волосы, постельное бельё и стены, ссыпаясь с них в плинтуса. Листья принесённых цветов опускались к полу; стражники из бригады выбежали из помещения, наверняка испугавшись за свои жизни. А, может, и за наложников тоже — вскоре они могут привести с собой патруль спасателей, которые быстро пресекут нашествие эмоционального песчаного урагана, а также выметут весь песок из комнаты, помогут омыться после несчастья. С Чимином могут сделать всё что угодно, узнав, что всё это — он. Бесконтрольно, но действенно. Чимин понял, как манипулировать своей якобы утерянной силой. Ему по силам подчинить себе прошлое. Жрец может вновь обрести силу песков или, по крайней мере, растормошить всё, что осталось безнаказанным под кангой.       Внутри всё бурлит. Его пребывание в гареме разжигает придавленную желчь, осадком облепившую добрую часть сердца. Может, оно и к лучшему — от этой злости ничего не останется. Только вот все его порочные качества никуда не пропадут. Чимин даже не помнит, с какой поры стал заносчивым и недосягаемым, почему его милостивость испарилась и на место ей пришла злоба, разбивающая людские чувства. Роясь в крупицах расколотых воспоминаний, Чимин видит, что он был добр. А вот заслуживает ли кто-нибудь его доброту после всей вереницы трагических и невыносимых событий?       А заслуживает ли Чимин сам себя?       Он явно запутался. Как странник, погребённый в песках, как юнец на краю обрыва перед выбором, как свергнутый Жрец, лишённый надежд, с разрушенным миром под руками.       Мужчина тяжело встаёт и уходит в сторону купален, отворяя двери и пробегая сквозь стражу, которая не смеет притронуться к божеству от взмаха руки неравнодушной Дарин. Женщина поникает, когда видит встрепыхнувшегося наложника: мечется по тёмному помещению из угла в угол с ошарашенными глазами и искривлённым от боли лицом. Платок скатывается по волосам на пол, цепляясь за шею, в руках — ножницы и блюдце со свечой. Горит. Практически так же, как и сам Чимин. — Ничего не делайте, господин, успокойтесь! — Я возжелал выжечь им глаза и вырезать язык… — бормочет Жрец, прячась в тени комнаты. Половина фонарей не горела, так что она ничего не видела. Только плоский силуэт и какие-то дёрганные движения истощённой фигуры. — Вы были злы, ничего нет такого в том, чтобы говорить гадости во время… — прислужница крепко зажмурилась, когда Чимин пронзительно вскрикнул: — Я Бог! Я никогда не должен говорить таких вещей! Если я — образ благосклонности к народу, тогда почему я пытаюсь собственноручно от них избавиться? — Они вам надоели, господин… — Они грязные и невоспитанные жалкие сволочи, Дарин, — фыркает тот, — но имел ли я право обвинить их в том, что они пытаются прожить свою несчастную жизнь? Насколько им будет больно?.. — Чимин, подождите… — девушка вытянула руки вперёд, желая коснуться божества, чьи мысли пришли в беспорядок.       Чимин шумно втянул воздух в лёгкие и закашлялся от несдерживаемых рыданий. Ножницы железным бренчанием покатились по полу. Божество отлепило от блюдца свечу и, отпрянув от спохватившейся служанки, качнул рукой, расплёскивая жидкий горячий воск по смуглой коже. Дарин вскрикнула от неожиданности, выхватывая из рук мужчины потухшую свечу, шепчущую витиеватыми полосками дыма им о своей краткосрочной гибели. Она толкнула Жреца в сторону, когда тот потянулся за своим «наказанием», а потом кинула свечу в воду неубранных купален. Женщина смотрела на Чимина и видела, как трясутся у него руки, как обжигающий воск быстро схватывается на коже, образуя корку, пряча следы ожогов. Наверняка он хотел залить воском глаза, и хорошо — что всё обошлось.       Мужчина плавно опускается на пол, практически пойманный в заботливые руки Дарин. Женщина стуком колен приземлилась на пол тёмной комнаты, принимая обессиленного Чимина в спасительные объятия. Она поднимает зацепившийся платок с пола и укрывает дрожащие плечи Чимина, скрывая белую макушку под тканью, а потом сжимает в руках, забирая влагу рукавом платья.       Жрец лежит у неё на плече и плачет, стеклянным взглядом смотря ей в мочку уха, потерявшись среди мыслей в поисках хоть каких-то ответов. Дарин ему совсем незнакомка, но руки — родительские. Успокоение в её скромной компании, в кольце нежности, что мягче хлопка, скоротечно настигает божество. Служанка разговаривает с ним, рассуждая совсем ни о чём, заговаривая, отвлекая. Она гладит его по лицу, горячими сухими губами касается лба, когда тот садится перед ней. Чимин понимает этот жест. Он не будет ругаться. Потом он смотрит, как служанка бережно отдирает воск с ладоней, очищая покрасневшую обожжённую кожу. Чимин быстро поправится, несомненно, только это всё равно плохо. Плохо пытаться наказать самого себя. — Впредь больше так не делайте, господин, — вздыхает Дарин, поднимая его на ноги и подводя к чану с холодной водой. Она умывает его лицо и шею, а потом опускает руки в воду, охлаждая ожоги. — Вы бы убили меня на месте. — Это всего лишь маленькая казнь, — говорит Чимин, закрывая глаза, — нужно держать себя в узде, чтобы запертое проклятие не имело сил захватить моё тело снова. — Разве канга не предназначена для того, чтобы исключительно полностью сдерживать злые силы? — служанка обернулась, завидев стражников, желающих проникнуть в комнату из-за любопытства. — Канга, наложенная одним человеком и одним узником, не может, — говорит Чимин, мокрой ладонью касаясь груди, — если бы меня запечатало как минимум два узника Сикораксы, то тогда я, возможно, стал смертным или же умер на месте. Но если бы до них можно было бы достучаться с брошенной земли… Я единственный, кому было не всё равно на страну. И я — единственный, кто был проклят. И все, кто был к этому причастен, наверное, умерли от мощной отдачи проклятия. Остался только Жрец Альнилама и его ничего не знающие о заговоре свита-регенты…       Был ли он уверен в своих словах?.. — Что за шум?! — стража ворвалась в помещение, осматривая фигуры недоговоривших людей. — Ничего, господа, — Дарин обернулась и учтиво поклонилась. Чимин продолжил стоять с закрытыми глазами над умывальней. — Просто произошёл несчастный случай, сейчас всё хорошо. Молодой господин в полном здравии.       Один из мужчин недоверчиво на неё посмотрел, но так как был осведомлён, кто она такая и какой значимый рядом с ней человек, то ничего не сказал. — Буря стихла. Можете возвращаться в покои. Их уже прибирают. Окна закрыты наглухо, теперь ветер их не выбьет в случае нового нашествия стихии.       Вскоре они ушли, оставив Дарин наедине со Жрецом. — Жрец Альнилама… — Жемчужное дитя. Он едва успел родиться во время взрыва проклятия. И у него, как вы можете понять, нет имени. Но есть сила и предназначение — защищать Оазис. Но я уверен, что Покровитель Пустыни никогда не оправится от того, что рождение заговорщиков раскололо Сикораксу на две части. И, боюсь, это приведёт к войне…       Женщина ахнула и закрыла глаза, невольно подумав о войне. Это то, чего Сикораксу не заставало с самого её основания. А сейчас, когда к власти пришёл человек, называемый Мафусаилом, в честь красивой неопороченной звезды, Пустыню ждёт невесть что. И Чимин в курсе, что его будут использовать. Сикоракса продолжит сиять белым солнцем, небо будет ясным, только не душа павшего божества. — Жрец, пойдёмте, пожалуйста, — Дарин протянула мужчине руку, второй сжимая подол платья от напряжения. — По дороге поговорим ещё? — Я больше ничего не знаю. Я даже не знаю, почему народ Оазиса так обозлился на меня. Я подарил людям лучшую счастливую жизнь… и, как понимаете, в обмен на зло. — И… это есть часть настоящего мира, господин, — с сожалением говорит Дарин, вспоминая все невзгоды и несправедливости, преследовавшие её совсем в юном возрасте. — Вы должны принять это. Мир никогда не изменится, а может, и совсем станет хуже. Просто… будьте рядом с людьми, они могут отплатить вам.       «Я просто недооцениваю их». — Ваши слова меня тронули, Дарин. Вы не по праву являетесь обычной служанкой, — говорит Чимин, проходя мимо озирающихся стражников. Женщина лишь усмехнулась, прикрывая лицо ладонью, чтобы скрыть неловкую улыбку. Она правда много повидала на своём веку, хоть до старости ей ещё очень далеко. Наверное, такие люди больше всех сломлены. — Не думайте об этом, господин, — она посмотрела на Чимина как на дитя, по-матерински улыбнувшись. — Давайте переживём эту ночь, и потом ваша жизнь станет много лучше жизни в грязном подвале. За мою не беспокойтесь, мне есть куда идти. Буду считать это вашим благословением, раз мне посчастливилось помочь вам. — А что, если… — Чимин неуверенно посмотрел женщине в волосы, собранные в кривую причёску. — Мне будет некуда идти? — Если я буду жива…       Они зашли в общую комнату, обратив внимание только на чистый пол и множество переводящих дух людей, а потом вернулись в свой угол. Чимин посмотрел Дарин в лицо, читая по губам: «…Приходите ко мне». Всё-таки в этом мире остался человек, способный утихомирить бурю. Она подобна светочу.       Осталось несколько часов. Они обязательно доживут до этого утра, когда всё кардинально изменится.

― ☽ ―

      Чимин не спал всю ночь. Дарин тоже. Она присматривала за мужчиной, даже не клюющего носом. Тот смотрел в окно сквозь тонкие щели, рассматривая тёмное небо, даже не видя света луны. Наверное, её затянуло густыми тучами. Большинство в комнате уже спали, кто-то всё ещё молился, а кто-то так же не смыкал глаз, боясь за свою жизнь и подготовленную одежду. Утро настаёт внезапно, громким звоном железа о железо, поднимая переполох. Чимин даже глазом не повёл, пропуская резкость мимо себя. Дарин спешно поднялась и осмотрелась, стискивая в руках платье Чимина и наконец дошитую мантию.       Божество, кажется, даже не хотело переодеваться. На лице была нарисована вселенская боль.       Стражники вдруг объявили: — Через два часа всем быть готовыми к смотру и выборам фаворита! Собирайте все свои вещи! Планируется переезд!       Копошения стало ещё больше. Жрец вымученно закатил глаза и с кряхтением поднялся, оглянувшись на женщину. — Купальни сейчас будут заняты, так что отложим утренний туалет на последнее, — она попыталась вежливо улыбнуться и поправила волосы Чимина. — Совсем скоро разнесут завтрак… — Я не голоден, — сказал Чимин, осматривая исхудавшую женщину. В первую их встречу она была полнее, чем сейчас. — Я отдам вам свой завтрак. Примите его с честью.       Служанка растянула губы в сожалеющей улыбке, перечить не стала, поклонилась и опустилась обратно на свой стул, прижимая к сердцу одеяния Чимина для нового Покровителя. Сегодня их пути разойдутся. Скорее всего, Дарин отправят обратно, откуда привезли, если не решат сделать зло — убить. Чимин уедет во дворец постигать новые писаные законы, перерывать канцелярию и в самом худшем случае принимать на себя злые насмешки Мафусаила.       Часы тянулись невозможно долго.       В комнате становилось душно, сухо и тяжело. Чимин медитировал, сложив ноги по-турецки, иногда посматривая на Дарин, когда та пропускала тяжелые вздохи. Её лицо покраснело, волосы намокли по периметру лица, хотя такая жара была несвойственна этому месту. До уборной было не добраться из-за плотной очереди. За два часа нужно было успеть разобраться со всеми делами. Чимин даже признался самому себе — они ничего не успеют, если будут ждать персональной очереди. Но он не смеет пересекать собственные принципы, потому остаётся замыкающим в очереди, даря благословение торопящимся людям. Они все как запуганные ядом тараканы, носящиеся туда-сюда, поднимая пыль с пола. — Я принесу вам воды, — заключает божество, поднимаясь с футона и разминая затёкшие ноги. Дарин спохватилась и вскинула руку, мотая головой. — Лучше… лучше прикажите страже, она позаботится… — женщина улыбнулась, — Я должна ухаживать за вами, а не в точности наоборот.       Мужчина видел, что ей тяжело. Женщина хоть и прожила в самой жаркой части пустыни, но переносила её с некоторым трудом. А может, она умирала от жажды и скрученного желудка, не видавшего еды несколько дней.       Чимин ничего не сказал, а потом развернулся и, приказав следить за вещами, удалился в сторону выхода из общей спальни. Он встретился взглядом с собственными наёмниками, которые по большей части играли в кости со стражей при тяжелых дверях. Один из мужчин поднялся и похлопал в ладони, стряхивая с них пыль. Вонзившись взглядом в тощее тело, мужчина нахмурился, спрашивая: — Что надо? — Выпустите меня в обеденный зал, — попросил Чимин, натягивая на плечи белый тагельмуст. Второй стражник поднялся следом, вынося руку вперёд, преграждая путь. — Нет приказа. — Я приказываю выпустить меня, — преспокойно говорит божество, не сводя взгляд с мужчины.       Опомнившись, его личный наёмник спохватился и одёрнул стража при дверях за набедренную повязку: — Не перечьте, это фаворит Покровителя Мафусаила…       Страж нахмурился и закусил губу, вспоминая, что Жрец ни разу не выходил из комнаты и не подавал особых признаков жизни, не считая какого-то конфликта, заглушенного пустынной бурей. Он слышал про то, что среди наложников есть Солнце Пустыни, так что поверил словам напарника, хоть и с натяжкой. — Зачем раньше времени пожаловали? — Служанке нужна вода и кусок хлеба, — говорит Жрец, опуская руки, давая платку развязаться на плечах и повиснуть на тонкой шее. — В купальни не протолкнуться. Она едва в чувствах, валится с ног.       Мужчина выглядывает из-за плеча божества и находит служанку, низко склонившуюся над коленями. Спустя мгновение мужчина отходит от Чимина и с силой распахивает двери, пропуская божество в холодный коридор, наставляя вернуться как можно быстрее. Чимин спешно находит кухню и просит у них кувшин с холодной водой, но выдают ему воду только по приходе одного из наёмников, который решил его сопроводить в последний момент. А также Чимин забирает две булки и большой кусок сливочного масла. Низко откланявшись, Жрец едва успевает развернуться, как ему в руки вкладывают грейпфрут и чашку сваренной крупы. Он переглядывается с компаньоном и перевязывает тагельмуст так, чтобы можно было убрать в складки некоторую еду, а потом спешно возвращается в спальню, где быстро выдвигается к Дарин, опуская её на матрас и выставляя на стул чашку и другие врученные продукты. Женщина с выпученными глазами посмотрела на божество, а потом неуверенно схватила всученную ложку под слова: «Ешь, пока никто не видит. А если видит, то — ешь».       К ним подходит наёмник, ставя к стене кувшин с водой, вытирая лицо от пота. Чимин просит его остаться рядом. Мужчина садится около Дарин, протягивая по просьбе нож, чтобы божество могло почистить фрукт, пока он холодный. — Как вас звать? — спрашивает мужчину Дарин, тщательно пережёвывая мягкую крупу по просьбе Чимина, который едва мог остановить ее от бездумного проглатывания. — Мальгым, — сглатывает мужчина, поправляя пояс и повязку на голове. — Совсем молодой, и уже наёмник, — удивляется женщина, соскребая крупу с донышка чашки и её стенок, — а как же вы не забыли о нас? Вам же было поручено присматривать за молодым господином? — она указала ложкой на Чимина, преспокойно снимающего кожуру с фрукта, после разламывая его на три половины. Одну из них он кладёт в вылизанную дочиста чашку, другую — протягивает наёмнику. — Не судите, — мужчина складывает руки у груди в знак благодарности и принимает сочащиеся горчивые дольки. — Меня освободили от поручения после того, как прошло несколько дней после основания гаремника. — Дарин, пожалуйста, ешь, — перебивает её Жрец, протягивая в руки мягкую булку с растаявшим на ней маслом. Женщина смущённо улыбнулась и кивнула, тут же откусывая половину, пачкая пальцы в растопленном жарой маслом. Оно, на удивление, было вкусным, свежим.       А затем Чимин обратился к Мальгыму, у которого разрывался живот. Наверное, бригада и другие слуги ели хуже остальных, хоть и держались в каком-никаком почёте: — Будете? — он протянул отломленный кусок хлеба мужчине, подрагивая от своей накатившей доброты. Давно он не чувствовал этого. Наверное, это Дарин побудила его возвратить заботой весь свой долг.       Парень схватился за руку божества, а потом запихнул себе в рот ломоть и, чуть не давясь, быстро прожёвывает и проглатывает, запыхавшись. Чимин с грустью наблюдает за этим, а потом прячет взгляд, засовывая себе в рот дольку грейпфрута, привыкая к его кислоте. На языке вскоре расцветает сладость, а потом горечью пропадает, перебирая эмоции божества. Под волосами мужчина задумался над тем, как ему сложно проникнуться судьбой всех этих людей. Наверное, он совсем не чёрствый бог, раз сейчас от одного вида измученного голодом наёмника, изжаренной духотой служанки его тянет в рыдания. — Спасибо, господин, — говорит Дарин, кротко касаясь его плеча. Она погладила Чимина по голове, когда он поднял голову и посмотрел на служанку мокрым серым взглядом. — Спасибо. Я премного вам благодарна за заботу… — Я принёс воды, выпейте и умойтесь, — сказал Чимин перед тем, как встать и, стряхнув с рук капли кислого сока, отойти к противоположной стороне футона.       Оставалось меньше часа, так что нужно было собираться. Пока Мальгым учтиво помогал Дарин умыться, игнорируя непонимающие перешёптывания, Чимин разделся до нижних одежд, оголив грудь и спину, ушитую узорами канги, впитывающей проклятье. Он подтащил к себе подготовленную служанкой одежду, расправил её на простыни, рассматривая драгоценные камни на воротнике и рукавах глубоко-синего платья. Вскоре под негодование женщины он завязал пояс струящихся по тонким ногам штанов, натянул на тело тонкую короткую рубаху, а наверх — платье, подпоясанное расшитым золотыми нитями поясом. Вскоре Дарин почувствовала себя лучше и помогла божеству собраться: сделала скромную, но элегантную прическу, украсила волосы камнями, прикрыла мантией, поправила разрезанную атласную юбку и провела ладонью по прямой спине, чувствуя, как идеально платье сидит на теле Жреца.       Наёмник вскоре удалился и сел напротив своих товарищей, избегая вопросов, сопровождаемых хлопками по спине. Дарин унесла всё, что осталось после короткой трапезы, на кухню, а после вернулась, вставая напротив собранного спокойного Чимина. В глазах ничего не читалось, но женщина, взяв его за руки, почувствовала мертвецкий холод. Внутри него играли далеко не радостные чувства. Это был страх. — Не переживайте, господин, — начинает та, огрубевшими маленькими руками поглаживая иссохшие ладони божества, — все совсем скоро закончится. — …И начнётся вновь, — с тяжелым вздохом заканчивает за женщину Чимин, смотря правде в глаза. Он даже не знает, что лучше — остаться в этом подвале, впитывающем в себя весь нищий смрад, или же взойти во дворец, но быть униженным самим Покровителем. Дарин — светоч этого промозглого места, единственная, кто не даёт ему запропаститься среди обмана, желчи и грязной смерти. — Ничего не бойтесь, — наставляет Дарин, сжимая холодные руки Чимина в своих, чувствуя себя матерью. Она скромно улыбается и рассматривает серые глаза Жреца, наверняка думая о том, что это похоже на бессрочное расставание небольшой семьи. — Вы же никогда ничего не боялись… — Тогда… — он хмыкнул, понимая, о чём служанка говорит. — Тогда я по праву считался всемогущим, так что страх был чужд для меня. Но, как видите, Дарин, всё в жизни меняется, постигнет тебя когда-то смерть или нет. Может, я никогда не умру, — «и буду пропащим в вечных муках», — но страх будет преследовать меня всегда и везде. С этого момента.       Вскоре раскрыли окна и двери, впуская больше света в комнату. Чимин выдохнул, обернувшись на лучи пустынного солнца, бликующего в его печальных глазах. Дюны, выглядывающие из-за рам, едва заметно смещаются от постоянного ветра, и улыбка скрашивает лицо Чимина. Песок — его дом, его мать, а небо Сикораксы — звёздная карта, расшитая умолченными мечтами. Пусть он почувствует счастье быть дома, видеть свет, немного обрадоваться перед тем, как встретиться с нахальным убийцей его розового божьего мира и погрязнуть в вечных сожалениях, заточении и насмешках.       Горн призывает. Служанка торопливо поцеловала руки Чимину, прежде чем вывести его в коридор и поставить на своё место, пока все остальные суматошно выстраивались в ряд, устраивая шепчущий балаган. Чимин смотрел в потолок, чтобы не видеть выбегающих девушек, запинающихся за подолы платьев, их испуганные лица, у некоторых — надменность в глазах, чтобы не видеть пожирающие взгляды изголодавшихся и озверевших стражников, пришедших на смену поста. Всё, что ему нужно было — солнце, песок и свобода. Он готов был пойти на ужасную сделку. Он бы выжил, несомненно. Отправился бы вглубь пустыни, подцепившись в караван. Дошёл бы до дома, где нет таких густозаселённых построений, а лишь самодельные окочурившиеся дома племенных семей. Хотя, быть может, что-то под предводительством узницы плодородия и изменилось за время его отсутствия — по тем землям Чимин давно не хаживал... А если бы его и настигла смерть — это был бы лучший подарок. Жрец боится думать о своём существовании после такой трагедии, постигшей Сикораксу. Он бы не хотел находиться в останках дома, который сам же спалил, а потом не нашёл ничего, чтобы отстроить заново.       Пока шли длинные громкие сборы, Чимин задумался о том, что совсем запутался в своих чувствах. Он — божество, жрец. Он властный, статный, всемогущий. Но в это же время он — изгнанник небес. Избитый проклятием узник, сошедший в люди и униженный новым властителем. Власть вытекла из рук, стать покосилась, всемогущество сгинуло. Он мечется от угла в угол, чувствуя разрывы на душе. Он просит знать своё место, но совсем не знает своего. За чем он должен следовать? Кем он должен быть? Что он должен сделать во имя своего государства, как должен показать свою непорочность?.. — Покровитель Пустыни, имя ему Мафусаил, прибыл на смотр фаворита! Склонить головы!       Чимин оглянулся на приближающуюся фигуру царя, на девушек и юношей, сгорбившихся и поклонившихся. У кого-то дрожали руки, у кого-то губы, глаза. Дарин стояла в отдельном ряду прислуги, покорно склонив голову и сложив руки на груди. Лишь он один выпрямился и вскинул подбородок вверх. Оплетая оковами страх, осаждая его всё ниже и ниже, Чимин безразличным взглядом уставился в стык потолка с несущей стеной, прислушиваясь к тяжёлым, вдумчивым шагам Мафусаила, шествующего вдоль ряда наряженных наложниц. — Шаг вперёд, поклон, — скомандовал Мафусаил, остановившись напротив девушки с чёрными длинными волосами и красными одеждами. Она была прекрасно одета, ничуть не отставая от наряда Жреца. Он так и не догадался, были ли эти наряды подарком самого Покровителя, но если благословили только божество, то тогда эта девушка по-настоящему разбита, будучи сосланной в гарем зажиточными горожанами. — Забрать в караван.       Он пошёл дальше. Около Чимина послышались рваные вдохи. Какая-то девушка осела на колени и уткнулась лбом в пол, задрожав от страха. Покровитель спешно миновал её, оглядываясь на стоящих вместе двух юношей, которых впоследствии отправил в бригаду, приказав собрать одного из них пустынного бойца, а второго отправить в евнухи. — Всем склонить головы! — вскрикнул один из высших слуг, завидев, как некоторые оглядывались на спину Мафусаила. Чимин даже взглядом не повёл, обратившись к нахальному лицу царя, когда тот остановился напротив него и впился взглядом. — К тебе это разве не относится, Жрец? — он усмехнулся, оголив ряд пожелтевших зубов. Чимин лишь поджал губы, дернув пальцами в попытке ухватиться за воздух. — Нет, — они сцепились взглядами. Чимин почувствовал, как внутри разжигается костёр, шипит оставшаяся желчь и протест. Он будет биться за своё место, сколько бы времени на это не ушло. Жрец не должен позволить человеку, захватившему власть, утоптать его в могилу. — Шаг вперёд, — приказал Мафусаил, ожидая, когда Чимин ступит к нему навстречу. Жрец подбирает подол и делает короткий шаг, останавливаясь напротив лица человека. — Фаворит. Забрать в караван.       Чимин бесшумно сглатывает, чувствуя, как его руки касается рука одного из сопровождающих. Только на выходе из неприятного места Чимин начинает захлебываться воздухом и накатившей паникой. Среди каравана стояла приличная телега для перевозки людей. Она была здраво сколочена — большая, красивая, с навесом и подушками внутри. Усевшись рядом с девушкой в красных одеяниях, Чимин стянул с себя головной убор и скинул побрякушки из жемчуга.       Девушка неуверенно, испуганно посмотрела на него, а потом отвернулась, смутившись. — Вы… всё-таки в самом деле фаворит… — сказала та, под конец стушевавшись. Её голос громкий, поставленный, но дрожащий, как будто она ступает по неизведанной тропинке с напущенной уверенностью. — Зачем вас выбрали фаворитом? Разве такие, как Мафусаил, имеют пристрастие к мужеложству?!       Чимин оглянулся на неё, но девушка спряталась за волосами и отвернулась сильнее в противоположную сторону. — Это оскорбительно, с вашей стороны полагать, что я всего лишь подстилка короля, — он выдыхает, потирая лоб. — Откуда вы? — Ещё и Бог… Да почему же тебе у себя на небесах не жилось, как и всем этим никчёмным зажравшимся узникам?! — она подскочила, оборачиваясь к Чимину и ударяя его в грудь. Жрец свёл взгляд в колени, чувствуя, что если станет защищать себя и их, то сильно пожалеет. — Зачем ты оставил нас без Бога? — Чтобы верить в Бога, не обязательно, чтобы он был «наверху», — сказал Чимин, сглатывая вязкий ком. — Необязательно верить в кого-то, чтобы иметь лучшую жизнь. Полагаться на всевышних — полагаться на разочарование и верную смерть. — И это говорит тот, за кем тянется целая вереница последователей и верующих. Они стирали колени в храмах ради тебя! — Это не моя вина, не моя прихоть, не мои приказы, — отрезал Чимин, отклонившись от хлёсткой руки девушки. Он всем сердцем ненавидит религию. — Я молилась, чтобы родители не сослали меня в гарем! — В этот момент я уже был бессилен, — он оглянулся на неё своим серым пустым взглядом. — Я уже был свержен. Я был в беде.       Девушка разрыдалась. Она звонко всхлипывала, растирая слёзы по щекам и сглатывая скопившиеся в носу сопли. Чимин вздохнул, закрыв глаза. Он всё-таки был прав. — Мне искренне жаль… — А жаль ли тебе, что теперь вся Сикоракса подвержена невесть чему?! — Да, мне жаль, — грубее ответил Жрец, сжав руками подол синего платья.       Вскоре она успокоилась, повернулась к Чимину и попросила прощения лёгкой рукой. Она смотрела на понурого Жреца и раскаивалась, пока тот краем глаза видел её хоть и роскошный, но убитый силуэт. — Меня зовут Каусар, — девушка накинула на лицо полупрозрачную вуаль, отяжелённую металлическими пластинами. — Родители хотят, чтобы я родила наследника Покровителю Пустыни. — Она замолчала, прикусив губу. Потом Каусар одернула божество и нервно улыбнулась, видя, как тот выпрямляется и смотрит на неё. — А тебя? — Меня зовут… — у тебя же нет имени, Жрец! — Чимин. Я понятия не имею, что хочет сделать со мной властитель.       Возможно, они в одной лодке. Интересно, насколько круто изменится их жизнь, как колёса сдвинутся с места, как свяжутся их судьбы в новом дворце Мафусаила? Что будет со всеми теми, кто остался в той душной отстройке? Что будет с народом?

Дорогой Чимин, оставляю вам это письмо. Сегодня меня выслали обратно в Северную Таверну. Хочу признаться вам, что для меня было честью разговаривать с вами на протяжении этого времени и показать, что не всё в этом павшем мире — плохо. Мне жаль, что у меня не вышло сказать вам много слов лично, но я буду надеяться, что вы будете пребывать в полном здравии и никогда не забудете меня. А ещё, пожалуйста, запомните, что недооценить человеческий потенциал — совершить огромнейшую ошибку. При минимальном руководстве можно высвободить огромную силу, таящуюся в них. Люди на самом деле только кажутся ничтожно бессильными, но им стоит только обрести стимул, как их поистине большое достоинство вырвется наружу. Только, ещё хочу сказать, не позволяйте Покровителю Пустыни, имя ему Мафусаил, делать слишком много. Спасибо. Дарин.

      Чимин складывает бумагу треугольником и убирает внутрь платья, оглядываясь на небо. Ни единого облака — чистая голубая гладь, пронизанная пустынным солнцем.       Жрец оборачивается в поисках доноса, а потом спрашивает, где Покровитель. Спустя несколько долгих мгновений и перемещений по красивой террасе Дворца, куда их свезли, Чимина доставляют в приёмные покои, где Мафусаил читал рукописи. Он даже не обратил внимания на прибывшего Жреца. Чимин фыркнул, а потом вздёрнул подбородком, сгущая в глазах своё недовольство. Он невольно вспомнил их первую встречу, пройденную через скотское унижение, а потом его милостивость на пороге гарема, откуда его забрали и перевезли вместе с одной из девушек в новые покои.       Его голос прозвучал мягко, как звон колокольчиков, но так громко, что Мафусаил поднял голову с задумчивым взглядом. — Прошу вас доставить Дарин обратно во Дворец как мою личную служанку, — он испытывающе смотрит на нового правителя, а потом поправляет подол лазурной мантии, ожидая незамедлительного ответа. — И зачем тебе эта девка? — задумывается Мафусаил, отдавая рукописи библиотекарю, который тут же ушёл из поля зрения. Подойдя к Чимину, тот фыркнул, перебирая пальцами украшения на неприкрытых волосах. Чимин терпит эту близость, надеясь, что статус фаворита не включает в себя прямые обязательства. Мужчина испытывает его шаткое терпение. — Она сгинет в Таверне, — говорит Чимин, нарушая зрительный контакт. — Ей место в канцелярии или около меня. Никто лучше её не поймёт меня и никто так не скрасит моё существование, как она. — Хорошо. — Только пообещайте… — Чимин недоговаривает, сменяя надменный взгляд на мягкий, испуганный, наивный. Мафусаил ухмыляется, видя эту игру. Он давно просёк божество, но поддаётся ему, — идёт навстречу. Боится. — Что? Говори. — Только не убивайте её.