Звездочёт

      Чимин убежал. Бежал так далеко, как мог — остался на краю города, устремив взгляд в пески за тонкой линией колонн вдали. Ему надо было успокоиться и оставить то, что он испытал. На это ему потребовалось две ночи, проведённые среди улиц Сикораксы. Ему не надобно было есть или пить так часто, как обычным смертным, можно сказать, он мог бы тысячами раз умирать от голода и тут же просыпаться снова, как от страшного сна. А эти два дня ему ничего не сделали — только горесть поубавили, оставив в голове лишь отягощающее небольшое воспоминание слёз на щеках.       Во дворец он вернулся нехотя и так пронырливо, что никто и не заметил. Да и в большей части людей не было — не прибыли с задания, а также некоторые стражники шерстили город в поисках никого иного, как его самого. Видимо, забеспокоившись о пропаже, Каусар забила тревогу. До чего же глупая девочка. Чимин не может спрятаться дальше этого пристанища. Он не осмелится сбежать, принимая свою судьбу. Принял ли он её? Кажется, что ещё на грани.       Его покои были пусты и свежи. Никого не было поблизости. Окно закрыто. Чимин не стал ничего менять — лишь аккуратно сел на край ложа и опустился в горькие думы. Он не мог забыть Дарин. Чимину казалось, что её нигде нет. Что что-то случилось такое, отчего у него душа заболела. Жрец практически никогда душевно не болел, можно сказать — до поры, пока ему не стало больно от проклятия. А теперь, не зная почему, он корчится от боли то ли по служанке, то ли от удушающего внутри отравленного гнева.       Вот и чего он сделал такого, чтоб его прокляли? Зачем ему, невиновному Жрецу, зашивать раны бренного мира? Разве он кого-то забыл, кого-то обделил, чтобы на него так злились, продавались аду ради катастрофы? Он не смирился. Он не может идти так дальше. Кажется, что злость его захватила с головой, что божество скрючилось от боли и скатилось с края перины прямиком на пол, лицом в колени. Чимин стянул с себя тагельмуст и краешек затолкал себе в рот, чтобы пронзительный крик остался там, где и родился. Ему хотелось кричать, плакать, кружиться в припадке ярким танцем, — душа вместе с куском мяса под названием сердце долбились о рёбра изнутри и ломали их, а он снова сходил с ума по порочному кругу.       И казалось, ничего не может его остановить. Как вдруг над головой послышался тихий и родной голос: — Чимин, что ж вы на полу устроились? Поднимайтесь на постель, негоже так юбку пачкать.       Мужчина выплюнул ткань и резко подорвался, схватив Дарин за руки, роняя на пол свою честь и головной убор. Он смотрел ей в глаза так пронзительно, что женщина поёжилась, прежде чем улыбнуться и поклониться, щекоча причёской подбородок божества. — Где вы были, Дарин? — спросил с нетерпением Чимин, осматривая её тело. Выглядела она бойко, но её как-то косило вбок, и она стояла крайне неудобно, сжимая челюсти. — Что с вами? — А вы где были, господин? Вас Дворец обыскался. Мне рассказали, что вы сбежали со службы… — Я не служил, но сбежал, — оправдался Жрец, склонив голову. Они так и стояли, державшись друг за друга. Женщина вытерла пыльное лицо Чимина, а потом выдохнула со спокойствием. — Ну славно, что вы вернулись. Если бы дошло до Покровителя, вам бы не поздоровилось. Уговорила я эту девчушку промолчать. Уж как она испугалась за вас! Не поверите, сколько плакала у вас под дверьми, — решила поделиться служанка, одёргивая юбку своих скромных одеяний. Женщина так и не сказала, где была. Подозрение Чимина лишь росло, но весь напор переживаний и ужаса вылился в тот миг, когда она, отойдя, поправила рукава платья, едва ли не явив красные полосы внимательному взору Жреца. — Что там?! Покажите немедленно! — он рванул к Дарин, которая хотела устроить себе место для рукоделия, тем самым составив компанию мятежному божеству. Только теперь она смущённо смотрела на осторожного Чимина. Тот постыдно стаскивал рукав с плеча, рассматривая багровые полосы, ползущие на спину. — Страх какой… — Ну пороли, Чимин, заслужила, — вздохнула та и отмахнулась, глядя в серые глаза оного, которые с каждой секундой раскалывались на части. — Дерзить царю не каждый решится, а если уж вас нет, то и дело с концом — получила.       Так странно, что они зависели друг от друга — Чимин был в безопасности только под присмотром служанки, как и та неприкосновенна только под предводительством хозяина. Её не могли убить из-за обещания, но оставить без телесных мучений было бы слишком тоскливо тому, кого осрамили самыми изощрёнными ругательствами. — Я ничем не могу помочь, Дарин, — сокрушённо признался Чимин, прикрывая губы пальцами. Он расстроился ещё сильнее, понимая, что его сил совсем не хватит для исцеления — да и даром он таким не обладал как таковым, но верил, что раз цветы просыпались от увядания, то и шрамы сойдут. Но Дарин улыбнулась и проговорила ласковее, чем кто-либо: — Незачем. Такие раны не лечат. Я не помру от плети, Чимин, не бойтесь, не гнушайтесь человеческих изъянов.       Что-то внутри сокрушилось. Чимин не мог дать ответа, что его так сотрясло: его безнадёжнось или благоговейное и беспристрастное лицо Дарин, которая как будто и горя в жизни не видала, а эта порка, будь она неладна, прошла мимо неё. Он чувствовал себя убито. Смотря на служанку, Чимин хотел провалиться под землю от всех чувств, которые прошлись по его нежному нраву. И ведь только он метался в муках, пока его дражайший светоч сиял улыбкой и смеялся со всего, что веселило.       Женщина вскоре присела на край кровати с тканью в руках и небольшой корзинкой шёлковых ниток и камней. Она шила накидку на голову, чтобы Чимину было чем скрыть волосы от пыли. Ну и, наверное, быть красивым. Она просто так дурью не маялась. Всегда трудолюбива и тиха, и лишь иногда без всякого стеснения — защитница. Многогранный человек с кузовом неудачной судьбы. Хотела ли она этого? Может быть, Чимин сделал ошибку?       Чимин долго смотрел на неё с сожалением и виной в глазах. Не мог двинуться, слова сказать боялся, да и вскоре смотреть стало больно. Глаза потупились а пол, а вопрос, который ласково задала ему женщина, он пропустил мимо ушей, забив себя непрошеными мыслями. Божество подошло к служанке и неожиданно село на пол прямо в ноги, робко приложившись щекой к колену. Чимин поджал ноги под себя и закрыл глаза, рукой обнимая крепкие голени Дарин, сжимая плотную тёмную ткань платья. Женщина робко опустила ему ладонь на макушку, недолго подумав. — Ну что же вы, дитя, творите? — улыбнулась та, смотря на белокурую голову мужчины, а потом вздохнула и разгладила длинные волосы. Чимин не дышал, прижавшись к её ногам. — Сколько ударов плёткой вы получили, Дарин? — нервно, шёпотом спросил Чимин, уткнувшись носом в ткань юбки. Она пахла дворцовой пылью и совсем немного выпечкой. — Десять, — очень легко созналась та. Врала ли?.. Она не придавала этому значения, продолжала работать и скромно сидеть, не двигаясь, пока Чимин уже весь извёлся. Он сжал челюсти и заплакал. Было так тяжело… — Ну чего же вы, Чимин, так расстроились? — Не могу терпеть… эту боль… — выдохнул тот, вздрагивая и прячась в юбке служанки, обнимая её ноги. Он чувствовал себя даже не фаворитом, а самым настоящим должником. Как он мог это допустить? Было так досадно. Чимин бы хотел, чтобы эти глубокие раны были на его спине. Чтобы его били до костей, только не трогали полюбившихся ему людей. Почему в Сикораксе так истязаются над людьми? Разве мир мог допустить эти извращения над человеческой плотью? Ради кого? Чимин, несомненно, помнил, что так было всегда — люди наказывали друг друга. Но только сейчас это заимело большее внимание и жалкую ненависть.       Чимин просто не хотел причинять никому зла. Но из-за него страдали те, кто мог тихо существовать где-то в мире, не зная забот. — Чимин, мне не больно, — тихо отозвалась та, умело орудуя руками, вышивая золотом узоры по кайме. Но божество такой ответ не устроил — он не успокоился, продолжив трястись в раскаянии, сдерживая голос. Он хныкал, кусая язык. От его тела расходился тусклый свет и какой-то непривычный жар. Он пытался вывернуть себя наизнанку и заиметь хоть чем-то, что могло ей помочь. — Не больно, не трудитесь понапрасну.       Эта была очевидная ложь. Дарин необычайно крепкая духом. Словно мать, у которой не должно быть и секунды, чтобы показать свою слабость. Она, видимо, чувствовала, как к ней относится Чимин, и пыталась относиться к нему подобающе, потихоньку вводя в злой человеческий мир. Самое гнетущее место во всей вселенной.       Чимин не знал конца своему разбитому состоянию. За окном темнело, в комнате совсем не оставалось света — лишь зажжённое небольшое светило, обрамляющее смуглое лицо бога своим мягким светом. Сидя в ногах служанки, он аккуратно гладил её колени сквозь юбку, смотря на тонкие пальцы, потерявшие свою ловкость в магии. Женщина над ним сопела, продолжая работать — и потёмки ей не докучали. Она была рада просто жить, несмотря на то, что могло с ней приключиться. Она ни на что не надеялась — только на себя и свою смелость. Она многое понимала. Она могла понять Чимина. — Наверное, если бы не я, вы бы остались в Таверне и жили куда лучше, чем здесь, — начал Чимин, аккуратно ступая по дорожке запятнанных сомнениями мыслей. Он вздрогнул от задумчивого вздоха, а потом замер, когда руки служанки опустились на его голову. Она, откинув работу, принялась расчесывать его волосы пальцами, успокаивая. — Чимин, вы не правы, — легко ответила та, — и вам не положено судить, где мне лучше, там или здесь. Или вы хотите услышать мой ответ? — Было ли лучше, если бы я не забрал вас с собой… — Нет, — без раздумий отозвалась женщина, поглаживая Чимина по голове. Тот не смел дышать и отстраниться от её ног. Он ругал себя, несомненно ругал себя. — Везде сложно. Там был страх перед трактирщиком, ведь он так же мог выгнать меня с работы или, что ещё хуже, сдать в лапы пустынных наёмников, а они такие жалкие и похотливые поползни… А здесь… что может случиться здесь, под вашим присмотром? У меня хоть есть забота о вас, и мне отнюдь не скучно жить среди стен Дворца. Здесь не опасно. А то, что царь учиняет, это ничего. Он вас не казнит. Меня тем более не сможет. Я уверена, что всё будет куда лучше. Вы научитесь жить. — Дарин, вас били плетью, — надавил Чимин, отстраняясь от неё и поднимая голову, сталкиваясь с мягким взглядом. — И вас нисколько это не испугало? — Я многое видела, — вот и весь ответ женщины. Чимин не знал, о чём думать, но это кольнуло ему в сердце.       Облокотившись о край кровати, он закрыл лицо руками и изнемождённо выдохнул, совсем теряя свой непревзойдённый и гордый образ. Дарин никак не изменилась. Она просто была служанкой, исполняла свои обязанности и никак не докучала Чимину, её обходили стороной, зная, что накличут на себя беду. Она была важной особой. Ей и повезло, и нет — и тому виной обезумевший и самонадеянный божок, который думал, что она будет в безопасности. Безопасности не существует, как не верти мир. — Может, вам принести кубик мёда? — поинтересовалась та, как когда-то. Чимин нервно усмехнулся и потёр глаза, не веря услышанному: Дарин просто предложила ему кубик мёда. Ей, наверное, тоже нелегко, и Чимин чувствует, как та копошится, чтобы подняться. — Кубик?.. Кубик, кубик… — Чимин продолжал заикаться, уже не сдерживая истерический припадок. Он гладил себя по волосам, думая, что этого его успокоит, потому что когда служанка гладила — помогало.       Та лишь поднялась на ноги и ушла из комнаты, вскоре возвращаясь с небольшим подносом в руках. Она оставила его на столе, наливая в пиалу терпкий чай. Чимин оглянулся на движения женщины, чтобы увидеть эту болезную неловкость, но очень терпеливое лицо. Дарин подозвала его к себе рукой и подождала, пока Чимин поднимется. Но он ничего не делал, так что та со вздохом вернулась на место, протягивая божеству сладости и горячую пиалу. — Завтра вернётся покровитель. Важный день. — И завтра опять страшный день… — согласился Чимин, кладя в рот мёд. Он сладкий и тягучий, тающий в горячем чае. Мозги немного встали на место, но тревога никуда не уходила. Он готов был вечность просидеть подле ног женщины, но та уже расстилала постель для Чимина, поняв, что всё сделала. Ему стало досадно, что он не может почтить её и извиниться. Она никак не соглашалась принять несколько горьких слов. — Чимин… скажите мне, пожалуйста, вот что… — она замялась на мгновенье, думая, как поступить. Чимин поднялся с пола и прикоснулся губами к чаше, проглатывая горячую жидкость. На дне почувствовался вкус успокаивающих трав. — Вы… вы уверены, что сможете выжить? — Я не могу умереть, — ответил тот, не догадываясь, в какое русло пойдёт разговор. Женщина заговорила тише. — Я вижу, как вы страдаете, и с каждым днём ваша душа ломается ещё больше. Я, почему-то, думаю, что вы не желаете видеть эти издевательства над вашим троном и… прочими вещами… но почему-то всё ещё терпите. — У меня нет выбора, дорогая Дарин. Я бы хотел убежать, но не могу. Мне некуда. Мне незачем. Единственное, что я вижу, так это моя тюрьма — это город. Мне не отделиться от него. — Но вы точно так больше не можете, Чимин, — кажется, теперь было ясно, что случилось с ней. — Не мучайте себя, я тоже не хочу наблюдать за тем, как вам больно. — Если я уйду, случится беда, — заметил жрец, оставляя чашу на подносе и замечая ещё несколько угощений. Он лишь окинул их задумчивым взглядом, а потом пошёл к кровати, обнимая себя за локти. — Мафусаил не захочет меня отпускать даже на словах. — Потому что вы нужны ему как наставник. Если бы он знал, что справится сам, то вы не были под его рукой. Вы… всё-таки… бог. Понимаете? Вы больше, чем просто инструмент. Но знаете, что случается с подобными людьми или кем-то вроде вас? Они ломаются так же быстро, как тонкая лучина. Вас терзают сомнения, вас беспокоит вера и люди, и вы слишком много думаете над тем, как я пытаюсь обрести для вас покой своими думами. Но я могу быть не права, и единственное, что я хотела сказать, это то, что вы не сможете никак изменить манеру человеческих отродий — они всегда будут жестоки. Казни, распри, такие люди, как нынешний царь, они все тупы и даже не представляют, как работает божественная система. И они не знают о том, что теперь вы низвергнуты. Они молятся вам, не зная, что уже незачем. — Дарин… прекратите… я боюсь, что не смогу удержаться…       Чимин боялся плакать перед ней. Он уже пролил слёзы раскаяния. — Дарин просто хочет наставить вас на верный путь. Если Мафусаил продолжит издеваться над вами — бегите куда-то далеко, чтобы оставить эту жизнь. Если вашему наказанию нет конца, вы можете бросить это всё и быть кем-то другим: земледельцем под предводительством узницы Бусе, истцом в суде, странником, гостем Альнилама… вы можете помочь кому-то в вашем родном доме, или же, даже, как бы вы не гнушались религии, быть паломником. — Я не могу бросить свою жизнь и своё государство… — Как и не можете овладеть им вновь, — указала на правду Дарин. — Есть ли смысл в том, чтобы пытаться вырастить чужое дитя? Вы можете это сделать, но будут ли рады его родители? Будете ли рады вы? Самый простой путь — это уйти. Сикоракса сильная и справится без вас. К тому же, если вы знаете, ей нужно лишь свергнуть водное царство. И Мафусаил захочет вас убить ради этого. Но это зверски. И если вы поведётесь на его уловку, то лишитесь всякого достоинства и права называть себя Солнцем Пустыни, если позволите собой управлять. А если вы уйдёте — может, найдёте способ очиститься от проклятия. Может, оно спадёт, и судья снимет с вас кангу. — Это невозможно, госпожа Дарин, — тихо вымолвил Чимин, опускаясь на одеяло. Он посмотрел в пол и закрыл глаза, вздыхая так вымученно, как будто за ним гнались несколько дней без продыху. Она погладила его по руке. — Бегите, если почувствуете, что хотите свободы. Ваше право решить, кем вы хотите быть. Не стоит унижаться перед самим собой, не стоит позволять этому грязному отродью издеваться над богом.

— ☽ —

      Чимин, кажется, находился между сном и явью на протяжении всей ночи, готовый дёрнуться от каждого неугодного его шороха. За окном было тихо, как и в пределах дворца — только иногда прохаживали мимо дверей стражники. Всё-таки это их работа. Чимину было сложно погрузиться в сон с тяжёлой головой. Дарин его оставила, сказав, что они ещё увидятся утром возле купален. Чай она не уносила, так что посреди ночи Чимин мог подняться с перин и угоститься сладостью, если ему захочется. Больше всего это Чимина позабавило — он смотрел на мёд как на спасительную малютку, только вот есть боялся, считая, что это разовьёт в нём большую хандру. Жрец допил чай и вытер вспотевший лоб, прежде чем лечь, и, казалось бы, тут же проснуться.       Ему не снилось кошмаров — он был в небытии всё это мимолётное время, которое было отведено ему на сон. Он не знал, спал ли, или, может, как ему казалось, был где-то в пограничье и блуждал огоньком среди пристанища. Он подскочил с кровати в тот момент, как его лица коснулась рука служанки. Она смотрела на него со смятением и некоторым волнением. Чимин поднял всю свою тяжесть с простыней и посмотрел на неё, натягивая на плечи ночное платье, скрывая наготу смуглой кожи. — Вас вызывают в танцевальный зал, господин, — тихо сказала та, складывая руки перед собой. — Вам необходимо быстро собраться и сиюминутно пройти туда. — Зачем?.. — непонимающе вздохнул жрец, оглядываясь на окно — солнце не успело войти в зенит. Было рано. — Не сказали, господин Жрец, только просили отвести. Пойдёмте в купальни, я быстро приведу вас в порядок.       Чимина вымыли, причесали, одели в чистые скромные одеяния, прежде чем стряхнуть заботы с плеч и пройти вместе с фаворитом в танцевальный зал. Божество не могло понять, зачем ему надо явиться туда собственной персоной, ведь он никогда не пылал к танцам и не сильно любил смотреть на ряженных танцовщиц — они были скучными для него, и всякий раз, когда он сталкивался с ними при других обстоятельствах, он просто пропускал их мимо, считая хоть и незаурядным занятием, но неблагодарной работой, за которую всегда мало платили.       Но всё вдруг заиграло более мрачными красками, солнечный круг почернел, когда его встретили и сказали в лоб: — Вы обязаны исполнить танец в честь возвращения Достопочтенного Мафусаила на церемонии.       Чимин доселе никогда не танцевал. Что он должен с этим сделать?       Дарин посмотрела на него с неоднозначным взглядом и расправила спину наложника поглаживанием около лопаток. Она легко убрала руку, изучив узоры на его спине. Они вспыхивали то холодом, то жарой. Но через плотную ткань не светились. — Оставьте его, — сказала одна из высоких и тонких женщин, отмахиваясь от служанки. Но та покачала головой и упёрлась, сказав, что не смеет отойти от Чимина. В любом случае, у неё было всё, чтобы остаться здесь — расположение хозяина. Вещей она с собой много не брала, можно сказать, пошла на уговоры стражников, которых она, как и Чимин, знала, чтобы те выполнили за неё некоторую работу.       Чимину не дали сказать и слова. Он смог лишь открыть рот и тут же закрыть, когда его потянули за руки в сторону танцевальной платформы, на которой уже стояли танцовщицы в ярких голубых атласных тканях и золотых украшениях в волосах и на бёдрах. Чимина остановили подле них и попросили внимательно посмотреть на их танец, который обрушился на совсем не заинтересованного жреца вместе с тихой музыкой. Будучи честным, Чимин был готов узреть, как искусно музыканты щипают струны и ударяют в звенящие диски, или как губы обхватывают флейту и выдувают из неё скрипящую тонкую мелодию. Он заставил себя рассмотреть этих дев с ног до головы, заметить каждое движение руки, каждый палец, каждое движение тазом и изгиб спины — словно они языки пламени… или, может быть, как кобры под мантру, исполненную самим укротителем змей. Да, наверное, есть что-то в этом восхитительное.       Но он не любил танцы в стенах Дворца. Ему не нравилось смотреть на то, как люди тратят свою жизненную энергию на то, чтобы один раз станцевать на помосте перед тем, как их осрамят или прогонят прочь, никогда больше не призвав обратно. Танцовщицы никогда не могли долго оставаться в той желанной форме и держать определённую манеру, чтобы их почтенный смотритель соглашался с ними и шёл следом, завороженный. У этих людей всё было слишком сложно. Искусство пригвоздить человека.       Единственные танцы, которые Чимин мог немного любить — это было живое веселье у него в родном краю, где около костра резвились дети и уже возмужалые парни, женщины и такие же жрецы, как он. Они не знали ничего, кроме того, как им хотелось отбросить свои заботы и пуститься в пляс, не контролируя своё тело, как контролируют искусные танцовщицы в банкетных залах и в других местах тому подобающих. Разница межу эмоциями, между тем, скован ли ты для того, чтобы танцевать так, как надо, или открыт так, чтобы все видели твою счастливую душу. Чимин помнил несколько забавных качающихся и прыжковых движений, моменты, когда они, совсем юные, поднимали песок вверх, заражаясь смехом и носясь вокруг взрослых, укутанные ночным небом.       Он не знал, любил ли искусство. Он любил то, что могло быть таковым, но он не мог признать выскобленный муками и адской болью танец, от которого могла зависеть чья-то жизнь. Такая тонкая грань между чем-то прекрасным, ярким мигом, и кровавой обязанностью. Стоит ли быть послушником узницы искусства, которой, на самом деле, тоже было мало что угодно?       Он перестал думать в тот миг, когда всё утихло, а его повели в угол, где попросили раздеться. Первая просьба заставила Чимина опешить и не поверить своим ушам, вторая, абсолютно такая же — возмутиться. Только губы продолжали оставаться обмазанными парализующим ядом, а глаза — гореть. Но в них никто не смотрел. Смотрели только ему в грудь или куда-либо ещё, оценивая его смуглое угловатое тельце, приговаривая о том, что он выглядит крайне говоря очень плохо. «Красивым лицом сложно отделаться», — сказала одна из танцовщиц, похлопав его по спине. Жрец лишь ворочал головой по сторонам, пытаясь уловить хоть что-то из всех льющихся слов, превратившихся в гудящую раздражающую мелодию. Он не понял, как с него стянули верх, оставив в одних портках, подпоясанных лентой на тазобедренных костях. На груди расцвела печать, на шее удушающе напомнила о себе канга, волосы защекотали обнажённую спину, руки обдал тёплый воздух.       Его вывели к центру комнаты и покрутили, заставляя ощутить не самые приятные эмоции. Чимин вздрогнул, когда по позвоночнику провели пальцами, а потом вовсе разозлился, когда руки оказались на его талии, с особым напором ворочая его так, как только вздумается. — Почему не поддаёшься-то? — вздохнула девушка, имени которой он так и не удосужился услышать. — Двигайся! Двигайся! — она похлопала его по бёдрам и снова ущипнула за бока, пытаясь направить движения его тела под своими руками, но Чимин никак не реагировал на неё, встав истуканом и посмотрев на неё то ли с ненавистью, то ли с непониманием. Девушка лишь закатила глаза и отвернулась, переводя дух. Кажется, все они были не из терпеливых, когда дело касалось новобранцев или обучения.       Дарин сидела возле несущей стены, совсем недалеко от выхода в широкий коридор, на пару с одним из мужчин, которые были в прислуге дворца. Чимин взглянул на неё и тут же отозвался на голос ещё одной танцовщицы, которая пыталась разбавить гнетущую атмосферу вокруг их слащавыми и слишком прыткими заигрываниями. Жрец не знал, как себя вести среди этих людей. Ему, вероятно, вообще не нравились люди. Он не хотел с ними находиться, и то, что он должен кому-то что-то исполнять собственным телом, да и ещё после того, как его высмеяли, что ноги не держали несколько дней, — в большей степени раздражало. — Ты запомнил танец? — с напором поинтересовалась одна из танцовщиц. Вторая ей поддакнула, пока ещё несколько девушек отошли подальше и стали переговариваться, кидая косые взгляды на сгорбившегося Чимина, укрывшего оголенную грудь ладонью. Он не отвечал на вопрос, потому что — конечно нет, он не смог ничего запомнить. — Плохо, очень плохо! Будешь учить его с нами до поздней ночи, до самого выступления! И если ты опозоришь нас и наши старания, то тебе жизни не будет! — Вспомните, с кем говорите, госпожа, — обратился к ней Чимин больше грубо, нежели снисходительно-предупреждающе, — я вам не челядь и не пастушонок, чтобы ко мне, ко мне, — он ткнул в себя пальцем, а после злобно зыркнул на неё, — так обращаться. Я желания не являю. Так что будьте добры оставить меня в покое и… — Это указ Великопочтенного Покровителя Пустыни, имя ему, имя ему Мафусаил! Приказано исполнить танец во всех лучших традициях Пустыни от имени фаворита! Красные одеяния, открытый живот, страсть и похоть! — крикнула ему в ухо та, встряхивая прямыми чёрными волосами. Она смотрела на Чимина с таким же непониманием и даже, если он не ошибся, какой-то завистью. Может, потому что он забрал её работу лишь своим никчёмным существованием. — Если не исполните, будет плохо. Вам подрежут лодыжки и будут подрезать их до тех пор, пока вы с кровоточащими ранами не оттанцуете перед ним!       Чимин нервно вздохнул и покачал головой, переводя дыхание. Угрозы, опять сплошные угрозы. Так что ему пришлось повиноваться и отдать себя в руки обольстительниц, которые тут же начали учить его. Только спустя время, когда солнце нещадно пекло в зените, когда оно поджигало кожу, будучи недалеко от горизонта, они все — измотанные и огорчённые — поняли, что Чимин в своей участи бесполезен. Его тело как будто бы совсем не его — не двигается, не поддаётся рукам, учению, остаётся костяным и таким некрасивым. Одна из танцовщиц нервно выкрикнула ему: — Ты как валун! Как доска, совсем не гнёшься! Некрасиво! Не грациозно! Руки не плывут, а ломаются! Не в такт, плохо, плохо, плохо! Никакого старания — одно сплошное разочарование! И ещё какой-то божественный фаворит! Кто с такими навыками может ублажить в постели знатного человека, когда нет ничего, кроме костей?!       Это было оскорбительно для жреца, который не выражался особенной худобой, у которого были мышцы, плечи, ноги, стойкость, просто немного суховатая стройность. Чимин искусно вёл себя с саблями, когда тренировался, чтобы его приняли в караван — он до сих пор помнит, как можно владеть телом и духом, держа в руке меч или что-то ещё. Он выучил танец, он запомнил каждое движение, и глазами он помнит каждый угол, каждый поворот и то, когда бёдра должны качаться резче, чем обычно, как должны быть напряжены руки — он всё это помнит. Но на себе он попросту этого не чувствует — не успевает за мыслью, и мышцы его не слушают. А осталось совсем немного.       Когда его сковали неудобными одеждами, в которых он должен выступать, двигаться стало хуже, но он вкладывал в это колоссальные силы и был единственным, кто не ел и не пил всё то время, пока над ним измывались. — Вот уж кого природа обделила даром к искусству, — вздохнула одна из девушек, затягивая повязку на его бёрдах туже. — Всё-таки мне тебя жаль. — Ну недурно же, — вдруг решила сжалиться другая, улыбаясь так, будто ей жаль за свои слова, — главное иметь страсть! И всё пойдёт как по маслу! — Никакой страсти в нём нет, всего-то лишь заурядный ободранный мужик, — она хлопнула Чимина по ногам ещё раз и отошла подальше, чтобы оценить его вид.       Чимин не покраснел, не побледнел — остался таким же невозмутимым и раздражённым жрецом с серыми стеклянными глазами. Руки по швам, плечи расправлены, грудь вперёд — горделивая манера вздернуть нос тоже не обошла его стороной, — незатейливая поза и всё-таки достаточно недурная внешность. Он был красивым, необычайно красивым — и лицо, и волосы, и наряд на нём сидел великолепно, и худоба поддавала ему изящества, но когда он начинал двигаться — всё это перечеркивалось резкостью и отличительной вязкостью тела. Чимин не мог найти в себе страсти, чтобы станцевать так, как хотели другие. — Может, тогда его испугать? — с разговору приплелась ещё она особа. — Сказать, что от его танца зависит наша жизнь? А что, если за плохую работу нам глотку вскроют и оставят стервятникам склевывать наше мясо? — она для убеждения испуганно взвизгнула, закрыв ладонями рот. Чимин всё это прекрасно слышал, обводя взглядом контур помещения. Он даже не знал, насколько ему плевать на жизнь этих заносчивых и прямолинейных девиц. Танцы никого не щадят, как и богиня искусства своих последователей — все жалкие, жестокие и отчаянные. Даже она, эта Атия, такая же. Чимин знал её. Узница, которая никогда никого не щадила. А Чимина она тем более невзлюбила — может поэтому так плохо получается? Расположения не сыскать, а танцевать — хочешь не хочешь надобно.       Пока он раздумывал, к нему подплыла служанка, всучивая в непослушные руки чашу с финиками. Она поправила его спутавшиеся волосы, пригладила выбившиеся пряди на лбу и расправила украшения в ушах, также аккуратно подтирая глаза. Дарин улыбнулась ему, дабы жрец перевёл дыхание и отвлёкся от ужасающей его пытки. Ничем другим он назвать это не мог. Ноги, на удивление, крепко держались — он последовал за Дарин к скамье, чтобы опуститься на ней и начать рассматривать чашу с угощением, вертя её в руках и считывая каждый завиток узора на керамике. — Передохните, поешьте, а потом продолжайте, если хотите, — уговорила его женщина, складывая руки на коленях. Она долго молча смотрела на удручённого мужчину, который начал пережёвывать финик, слизывая с губ сахар. Чимин выглядел подобающе человеку, которого изнеможили не хуже того, что с ним приключилось недавним временем. — Тяжело изучить искусство танца? Кажется, что вам это не по духу. — Вы правы, Дарин, — вздохнул Чимин, взглянув на репетирующих девушек, у которых намного лучше получается владеть собой. На него они внимания больше не переводили, решив, что бессильны и точно не справятся с его неурядицей. — Я не могу станцевать. Кажется, что это будет очередным публичным позором в моей жизни среди этих стен. А ещё знаете, что худо? Осознавать, насколько я могу быть заносчивым. Ведь… никогда такого не было до момента, как меня не прокляли. Быть таким надменным отродьем… непростительно. И, что характерно, я даже теперь не понимаю, что надо мной берёт верх — истинная злость или мой недуг…       Дарин положила свою ладонь ему на нервно сжатый кулак. — Вы не должны винить себя в том, что даёте волю чувствам. Вы можете злиться, ненавидеть точно так же, как и горевать или любить. Чимин… — Я не могу ненавидеть тех, кто живёт на моей земле. Это моя страна — мой город, даже люди… Они все… мои… и я не хочу их ненавидеть за то, что они какие-то звери… только это попросту невозможно. И с каждым разом становится всё противнее и противнее осознавать, что я… думая, что хорошо позаботился о Сикораксе, смог развидеть истинное лицо людей. Они ужасны, Дарин. Они все ужасны. Как и я. — Вы не ужасны, господин. Вы сделали всё, что было в ваших силах. Вы сделали больше, чем кто-либо, — поддержала его та, поглаживая по предплечью. Чимин отставил расписную чашу и поднялся на ноги, стряхивая с себя эту мороку. У него есть шанс обличить танец и сделать его живым. Слова о подсечённых лодыжках напрягли его разум до предела.       Только был ли смысл в том, за чем он гнался целый день, если знал, чем всё закончится?       Всё закончилось болью и темнотой.       А начиналось смешками и чувством приближающегося позора: торжественная ночь под пылающим светом огней в жаровнях и спущенных с потолков кадилах. Ненавязчивая музыка, обилие придворных, звуки гуляний среди неугомонного народа, восторженные лица наложниц и важных особ дворца, столы с вином и кушаньями, пустые вазы из-под цветов, насмешливый Мафусаил и испуганный в глубине души Чимин. Он уже мог не испытывать эмоций, будучи окунутым в смолу и подожжённым. Лицо его не менялось — оставалось таким же безучастным и скупым на улыбку. Глаза уставшие, тело — расправленное, потому что не гоже такому как он быть понурым — даже если он хотел. Чимин хотел покоя, зарыться в свитках, быть запертым в библиотеке с кувшином воды и ничем не обязанным. А вот как вышло — ни библиотеки, ни спокойствия. Есть только страх, боль в груди, тяжесть украшений на бёдрах и тяжелеющие с каждой секундой руки.       Чимин попытался спрятаться среди людей, вклиниваясь в самые оттенённые места залы, пригибаясь, чтобы не выделяться среди тёмных макушек своей, ничем не прикрытой. Его одеяния были красными, как самая свежая кровь, кожа смуглее, чем у большинства изнеженных особ, не знающих зноя из-за иерархической знати, о которой Чимин никогда не думал, пока витал у себя в облаках. В сторону восседающего покровителя было неловко смотреть. Омерзительно.       Вдруг его словила Дарин, отведя ещё дальше. Выглядела она немного смутно, и Чимин невольно распереживался за неё, спеша отправить отдыхать, да быть поближе к его покоям. Но та оставалась непреклонна и лишь пригнула его к себе и покрыла голову той самой вуалью, которую шила в один из вечеров, проведённых вместе с ним перед неожиданной новостью. Теперь тонкая прозрачная ткань струилась по его волосам и скрывала хмурое лицо, не давая рассмотреть глаза. Служанка знала, что они всё такие же серые. Знала, что такие же грустные. — Посидите здесь, господин, может, вам сегодня повезёт, — сказала та перед тем, как погладить его по рукам и отойти в сторону, затерявшись среди гостей торжества.       Только вот не прошло и нескольких минут, как Чимин услышал громкий голос Мафусаила: — Прошу Жреца исполнить танец!       Вот так незадача! Он укусил себя за губу и сложил руки на груди, отворачиваясь от голоса, но спиной почувствовал шепот и то, как на него опустилось несколько десятков изумлённых взглядов. Стоило ему оглянуться, как он понял, что толпа, прятавшая его недолгим временем, расступилась, создавая ему тропинку к своей маленькой казни. На помосте уже ждали танцовщицы, протягивающие ему свои нежные и пылкие руки. Ему ничего не оставалось, как пройти к ним неуверенным шагом, даже не посмотрев на главного зрителя. Божество не хотело даже знать, как он на него смотрит.       Когда все попросили подать музыку, Чимин выдохнул и мотнул головой, замечая, как переливаются камни на вуали. Он встал в непримечательную позу, раскинув руки по обе стороны, на мгновение посмотрев в потолок, а потом, отсчитав про себя такт, отбиваемый в барабан, начал танец.       Время тянулось, на удивление, куда быстрее, чем ему думалось. Прыжки, скачки, хлипкие украшения на его волосах, тугая повязка на бёдрах и оголённое тело, липкие и насмешливые оценивающие взгляды пронеслись мимо него лишь ненавязчивой мыслью, не оставив практически ничего, кроме красного следа испуга где-то под сердцем. Канга сжимала ему шею, печать припекала грудь от непрошеных нераспознанных эмоций.       Хотя, быть честным, богоподобный превзошёл себя, исполнив танец куда лучше, чем смог показать его девицам. Они обрамляли его тело, били пальцами по рёбрам и бёдрам, чтобы он мог выстроить линию движений и предстать в лучшем виде. Его лицо оставалось невозмутимым. Руки такими же резкими, как и ноги — несколько неуклюжими. Хоть и получилось не так плохо, но всё равно — явно провально, хоть и Мафусаил хлопал в ладони, посмеиваясь, рассматривая фаворита явно с другим подтекстом. Он видел в нём не то наложника, кем тот и является, не то сосуд с целой историей государства и тайнами своего восхождения к божественному рангу. Но, Чимин знал, он смотрел на него как на кусок мяса. Ему нужно было одно от жреца. — Прошу сюда, — вскрикнул тот, опьяневший, разваливаясь на своём местечке под завесой. Чимин недоверчиво сошёл с помоста и краем уха слышал, как кто-то говорит о нём дурные вещи. Кажется, никому на самом деле не понравился танец лишь из-за броского божества, двигающегося как оглобля. — Ну же, иди к хозяину, — мерзость растеклась по грудине.       Мужчину пропустили к ногам Мафусаила, позволив сесть около него. Пьяный правитель тут же впился пальцами ему в затылок, с нажимом массируя тёплую кожу, притягивая к ноге. Упёршись щекой в напряжённое бедро, укрытое грубой тканью штанов, Чимин закрыл глаза и поддался руке, которая пригвоздила его в скрюченной позе около Покровителя. От выпивки он категорически отказался, а на блуждающую похотливую руку не обращал внимания, лишь иногда хмыкая, когда пальцы дотрагивались до особенно чувствительных мест живой человеческой плоти.       Так он провёл большую часть времени торжества, ни разу не взглянув на другие выступления и не изучив роскошный стол с яствами. Чимин мог смотреть только на Мафусаила или на вуаль, отчасти скрывающую их место «уединения». — Тебе нравится? — вдруг поинтересовался тот, посмотрев на затихшего раба, который будто бы погрузился в сон, только чтобы избежать этой ночи. — Тебе, Чимин, нравится? — он грубо схватил того за шкирку и приподнял голову с бедра, обратив на себя мокрый взгляд. — Нет, — ответил тот, не скрывая правды. Он понимал, что ему стоит врать, но он до последнего не хотел опускаться до таких жалких уловок, чтобы сохранить себе достоинство. Мафусаил недовольно посмотрел на жреца и потёр подбородок, отпуская волосы мужчины и отталкивая от себя. Чимин сел ровно, сложив руки на коленях. — Нет, значит… а что тебе не нравится?! — ещё злее поинтересовался тот, забыв о развлечениях, которыми восхищались опьянённые гости. Им уже не было дела до того, что там с царём и его фаворитом. — Что ты хочешь, чтобы тебе понравилось?.. — как-то вскользь упомянул тот, развалившись на своём месте.       Чимин задумался и ответил: — Я хочу, чтобы вы меня отпустили в свои покои и дали отоспаться… — Иди. Уходи, раз так хочешь.       Как-то легко отмахнулся от него Покровитель, указывая ладонью на выход. Чимин немного застопорился, но всё-таки поднялся и пронырливо ушёл, прячась за толпами людей. В коридоре было холоднее, как и под покровом ночи. Дарин он не нашёл, как не хотел. А перед входом в свои покои его перехватили стражники и закрыли глаза, чтобы он не завидел, куда его потащили.       Чимина увели в другие покои и избили скрюченную спину палками, а потом, заткнув рот тряпкой, стали царапать кости на ногах ножом, пуская кровь по ступням. Он кричал в ткань и загнанно дышал из-за того, что ему было страшно. Он пинался и пытался извернуться из сильных и грубых рук стражников, которые держали его намертво и ехидно приговаривали: — Сучку царь на груди пригрел, а ей не нравится, что ради него стараются, — с фырканьем выпалил один из чёрных лиц, продолжая сжимать его голени и пронзать кожу заточенным лезвием. Чимин чувствовал, как уверенно, но совершенно неразборчиво мужчина пытался подрезать ему абсолютно всё, а может быть, и вовсе хотел заживо отрезать ему ноги или снять кожу. Дрожь настигла тело, испуг заставил его замереть, а резкая боль — закричать громче, зубами сжимая грязную тряпку до онемения. Он не чувствовал своих ступней, слыша только звук разрывающихся под ножом сухожилий. — Думал, так просто отделаешься? Вот тебе подарок за плохую работу. Почти царя и обязуйся ему своей верностью! И только попробуй не потакать ему! Тебе должно всё нравиться, всё, даже своё грязное и осрамлённое тело, шлюха, — воскликнул тот же, дыша прямо в ухо. Чимин зажмурился и заплакал, не имея возможности сопротивляться и отпираться от их слов. Он обречён на согласие, вырванное у него из-под кожи. Весь мир одновременно с ним перевернулся и потерял прежние краски.       Но, оставшись в тёмной комнате, минуя долгий час поисков со стороны и громких голосов за запертой дверью, Чимин понял — ему пора что-то менять. Постоянные издевательства над его телом, нутром и духом. Постоянные насмешки, косые взгляды, укоры, насилие. И ничего того, что ему обещали. А ему обещали совсем немного и то куда лучше полученного — быть обычным беззаботным забытым божком около прежнего места, скромным писцом или секретарём Покровителя, у которого за плечами чуть ли не целый опыт уверенного правления. Темница или такая жизнь? Уже ничего из этого. Он перетерпел. Но больше не хочет. Больше будет куда хуже, чем сейчас — и он не знает, сколько раз ему придётся умереть из-за душевных мук и встать на ноги снова, заходя в порочный адский круг.