Звездочёт

— ☽ —

      Чимин проснулся у себя в покоях с перемотанными ногами, на которые не мог подняться несколько дней. Сейчас, делая первые шаги после тех адских мук, Чимин почувствовал себя заново рождённым. Боль неприятно охватывала зажившие раны, напоминала ему о той ночи. Тогда он точно не хотел даже знать всей палитры человеческих эмоций. Он не хотел бы даже сталкиваться с человеческими убеждениями.       Дарин навестила его только к концу того дня, отперев его комнату снаружи — переживала за его сохранность. — Чимин, как вы себя чувствуете? — аккуратно поинтересовалась та, подходя к божеству, смотрящему в окно сквозь занавеску. — Подойдите ко мне, Чимин.       Чимин обернулся, неуверенно смотря на женщину, слегка напряжённую, но такую же улыбчивую и добрую. Она выглядела как самая настоящая служанка, податливая и прислужливая, но Жрец видел в ней мать. У Чимина болело за неё сердце. Он впервые зацепился за человека так, что теперь его раздирало на куски. Он не может себе представить тот момент, когда она умрёт. Состарится или покончит с собой, или её убьют — Чимин боялся этого дня, роковой минуты. — Пообещайте мне, что не умрёте, — вдруг прервал её Жрец, схватив за руки. Он посмотрел на неё не то жалобно, не то разбито. Дарин заметила в его глазах усталость. В них не было даже намёка на страсть к жизни. Она утратила для него всякие краски и звуки. И теперь единственное, как представлял бог себе этот мир, это место — грязная клякса с непрекращающимся гулом. Ему как никогда захотелось сбежать отсюда. Бросить всё, что у него было, оставив лишь только одну надежду, чтобы его личное маленькое счастье не погасло столь рано или вовсе прожило куда больше, чем могут люди. — Не могу обещать того, с чем не в силах сражаться, — легко ответила та и погладила Чимина по волосам, поправляя одеяния на упавших плечах. — Чимин, моя смерть не станет каким-то знамением в вашей жизни. Она бесконечна, красива и в какие-то моменты особенно страшна и скучна, но в этом и весь ваш удел. Вам не отречься от небесного благословения — вас выбрали, зная, что именно вы сможете выстоять за город и всю Пустыню. — Но вы просите меня бежать, Дарин, — Чимин нахмурился и сморгнул лишнюю влагу. Он был зол и напуган. Разглаженное некогда лицо морщилось с каждой секундой и было едва ли не похоже на сваренный в меду финик. — Бежать отсюда… — Время покажет, Чимин, — мудрёно ответила женщина, притягивая Чимина к своей груди для утешений. Чимин склонился над ней и упал в тёплые объятия служанки, вздрогнув от тихого и мягкого голоса. — Кто-то выше вас, имя ему Правда, дал вам тернистый и извилистый путь. Чтобы вам было больно — и во благо самому себе. Вы не можете удержать себя от неправильного решения лишь потому, что не знаете, правильно оно или нет для кого-то другого. В какой-то момент любому каравану нужен отдых. Любому беженцу нужно тихое пристанище. И вы, Чимин, будучи кем-либо из ассоциаций, не можете так продолжать. Я уверена, что этот побег заставит вас вздохнуть полной грудью. Вы обязаны сделать глоток.       Перед тем, как снова погрузиться под толщу воды. Воспоминаний, песков, чего-либо — даже чьей-то крови.

— ☽ —

      Не было вещей, которые Чимин мог с собой забрать. Он нервно оглядывался, ступая по коридорам Дворца, спеша к выходу с обратных стен, выглядывающих в сторону безлюдных прерий. Выйдя на вымощенный пол, над которым возвышались колонны, удерживающие потолок, защищающий от горячего солнца, Чимин стал озираться по сторонам и сжимать лёгкое платье на груди, утешая дико бьющееся сердце. На волосах висели вплетённые украшения и драгоценные камни, на плечах — развязанный головной убор. В памяти — безмятежное лицо Дарин и несколько скромных наставлений, оборванных каким-то важным поручением. Он так и не смог её найти перед тем, как собрался распрощаться с Дворцом. Её нигде не было — а к лучшему это или нет? Он не был уверен. В горле клокотал страх всеми возможными красками.       Он сделал первый шаг. Ещё один, а потом сорвался и выбежал под солнце и потянулся к едва видимой колоннаде, очерчивающей Сикораксу. Но затем он услышал треск. Как будто сломали чьи-то кости намеренно громко, привлекая внимание. Чимин не мог не обернуться и узреть, что за его спиной. Единственное, о чём он даже не подумал, что… его маленький план будет раскрыт из-за собственной ошибки говорить с Дарин об этом при дверях, за которыми мог находиться кто угодно. А также из-за веры в то, что женщина останется неприкосновенной лишь по одному его приказу.       В горле стало колоть, а глаза — резать от боли увиденного. Перед ним в нескольких метрах стоял Мафусаил с прижатой к нему служанкой, стиснутой грубыми руками. Около мужчины возвышалась воинственная фигура незнакомого ему человека, а за руку с ним — Каусар, прикрывшая искривлённый рот. Больше здесь никого не было. — Мне донесли кое-что… очень омерзительное, — начал Мафусаил, усмехнувшись и с надменностью посмотрев на божество. — Вот так ты поклялся о своей божественной верности?       Чимин сделал шаг назад, закрываясь от натиска слов Покровителя. Он зажмурился, когда заметил, как в руках воина появился кинжал. Он не смотрел ни на кого, кроме хозяина, но знал, что Каусар плачет, а Дарин вся серая от испуга и ватная от осознания её судьбы. — Беги отсюда, — прохрипела черновласая служанка, вздохнув, когда к горлу придавили лезвие. Чимин вздрогнул, потеряв дар речи.       Он ощущал себя в невесомости — когда под ногами не оказалось земли, над головой пропало небо, а его окутывала только странная влажная масса из воспоминаний и вязкости крови. На лбу проступила жилка, глаза притупились, зрачки сузились до точки, руки обмякли и повисли, не в силах слушаться позывов тела. Он мог только стоять вдали и смотреть на неё, произнося про себя бесконечные мольбы, чтобы ничего не произошло. «Пожалуйста» стало бессмысленным, голова разболелась, страх откусил часть от его плоти. Солнце перестало печь — оно стало сжигать заживо, на светлом небе появились проблески черноты и грязи. По ногам пронёсся щипучий ветер, кружащий за спиной небольшие водовороты негодования. Где-то на горизонте стали пропадать небольшие строения, скрытые за пеленой песка, поднявшегося в воздух. — Да, Чимин, беги отсюда, у тебя же есть такая прекрасная возможность скинуть со своих плеч эту ужасающую судьбу, — Чимин знал, что от судьбы не убежишь, — разгневай всех богов, которые подчинялись тебе. Убей её, но убеги. Давай, ступай, ведь тебя совсем ничего не волнует, кроме себя.       Он продолжил безостановочно говорить эти слова, накидывая божеству обязательства и чувство ненависти. Чтобы он не только винил себя, но и ещё ненавидел до глубины души и никогда не смог отмыться от позора, который он намажет на себя несмываемыми чернилами. Дарин смотрела на него так, как будто они были правы в решении сбежать. «Ты должен сделать это», — говорили её глаза. Её сердце билось не менее бешено, как и у Чимина — он видел, как под давлением лезвия вздулась и билась артерия. Неужели это последнее, что он увидит? Вот так они попрощаются. — Это, Каусар, предатель, запомни его лицо, а потом прокляни и больше не ходи на службу, — сказал ей воин, — он бросает тебя. Ничтожество. Вдруг Каусар с криками увели, оставив правителя со служанкой и Чимином один на один. — Слышал? Ты — самое настоящее ничтожество, отбирающее у невинных людей жизни. Она умрёт из-за тебя. — Ты обещал её не трогать! — с надрывом разозлился Чимин, и желваки на его лице заиграли жёстче. Он хранил ненависть не только к себе. — Ты мне тоже обещал, Чимин. Ты отрёкся от своих слов. А почему же? Я плохо к тебе отнёсся? А ты заслужил. Ничего не сделал для того, чтобы тобой гордились. Ты был просто посмешищем и шлюхой, о которую вытерли ноги. — Ты сам меня таким сделал! — со слезами на глазах крикнул на него Чимин, сжав руки в кулаки. — Это твоя вина! — он указал на него пальцем, задыхаясь от несправедливости. Небо становилось всё грязнее и грязнее.       Мафусаил засмеялся. Он смеялся так дико и так долго, что Чимин практически потерял рассудок. Он сделал шаг назад. И это было спусковым крючком. Лицо Покровителя померкло, улыбка сползла с лица, рука напряглась. Жрец даже не успел ничего сказать, — как по горлу служанки прошёлся кинжал, вспарывая его и лишая последнего вскрика. — Нет! Нет! Дарин!.. — Чимин смотрел в её испуганные глаза и не мог понять, что теперь будет. Всё как будто бы перестало существовать.       Оттолкнув Дарин в песок, Мафусаил презрительно посмотрел на Чимина, выдав грубое: — Вот как выглядит бог, когда у него забирают его вещи?       Дарин не вещь. Дарин…       Чимин не мог высказать то, как сильно он проклинал наёмника-завоевателя. — Убирайся прочь, пока можешь. Посмотрим, сколько ты протянешь без меня.       Он исчез. Чимину было плевать, куда тот скрылся. Но держать дистанцию между ним и его светочем было грубо. Он не понял, как оказался около женщины. Он вовсе не понимал, что теперь творилось вокруг него. — Пожалуйста… Вы же обещали не умирать! — с большей горечью проговорил тот, падая к женщине и содрогаясь в испуге. Он схватился за её горло, не давая крови стремительно покидать разорванные сосуды. Но девушка продолжала хрипеть, а по её губам и щекам плескались струйки крови, которая на пекле начинала неприятно пахнуть сиюсекундно.       То, что он чувствовал — отвратительно. То, что Чимин вообще начал испытывать человеческие эмоции, будучи созданием божественным, — удивительно и омерзительно. Чимина жрала паника наравне с безысходностью. Он знал, что ничего не сможет с этим сделать. Он знал, что глаза Дарин ничего не скажут. Но Чимин верил в это, как будто фанатик. Он верил в то, что всё будет хорошо. Само существо какой-либо веры скручивало внутренности натуго.       Рука крепко сжимала женское горло. Оно пульсировало, било его ладонь горячей свежей кровью, пачкало пальцы, кисти, волосы и песок под головой и плечами. Чимин смотрел не на рану, вспоротые сосуды или то, как из женщины утекает жизнь. Он смотрел ей в глаза, зная, что он ничего не сможет с этим сделать. Дарин смотрела на божество в ответ и ослабленными руками касалась пальцев Чимина, прося отпустить. Ей уже ничего не поможет.       «Перестань меня мучить, пожалуйста, — так и говорило её лицо, — не будь тираном!»       Так Чимин думал, не дыша. Пальцы не размыкались, были так напряжены, будто бы смогли ей чем-то помочь. Но ничего не восстановится, вытекший песок из-под пальцев обратно не вернётся, да и надолго не удержится. Чимин совсем бессилен.       Запачканный кровью служанки, Чимин нехотя отпустил её, не находя в себе сил отойти от тела, испустившего дух. Ему так и не удалось прочесть в её добрых очах хоть одно маленькое послание напоследок. А Чимину предстоит долгая дорога. Ему больше нечего здесь делать. В природнившемся месте теперь правит лжец и деспот, светоч потух, а смысла — не появилось. Только лишь окрепла воля к свободе. Или, может быть, вседозволенности. Никакой Чимин не свободный.       Он жалкий. Привязавшийся к человеческой девушке божок, утративший всякую надежду на существование. Больше нет никого, кто бы мог сделать столько же, сколько делала эта женщина. И у Чимина даже нет минуты для почтения усопшей, потому что ноги несут в путь, как и страх, что ничего не получится. Дарин знала, что будет мертва. И она, несомненно, боялась, что на самом деле умрёт. Чимин тоже жил этим мерзким и липким чувством тревоги. Но в будущее смотреть он никогда не был в праве, как и что-либо переписать на корке судьбы. Значит так оно и должно было случиться.       Вскоре за Чимином погналась стая мыслей и параноического страха, что за ним увязался хвост. Но никого не было. Ему как будто специально открыли клетку, чтобы он убежал. Далеко ли лежит его путь? Докуда он сможет добраться за то время, которое выкроил для себя?       За колоннадами — просторы. Пейзаж прелестный, хоть погода портилась. Сплошные песчаные горы, а иногда, когда дюны редели, даже каменистые склоны, продырявленные беспощадным ночным ветром и неугомонными бурями. Чимин вызволил себе целого верблюда в маленькой деревушке, намотал на голову родной тагельмуст — и двинулся в неизвестность. А, быть точнее, решился вернуться в родной дом. Дорога туда лежала непростая, долгая, нудная, но зато чего только стоила… звёздного чистого неба, спокойствия и покалывающего чувства ностальгии по родителям, жрецам. По незнакомым ему доселе людям.       По пути не было ни одного маленького пристанища с водой, а река изгибалась непослушной лентой вдали от тех мест, где сейчас странствовал Чимин, рассекая ночную пустыню верхом на послушном животном. Его голову не покидали мысли о том, что произошло некоторое время назад. Его руки были в крови — и он едва от неё отмылся, — на его губах была кровь, плескавшаяся во все стороны. В его глазах отпечаталась эта несчастная картина утраты и ужасающего испуга. Бог, несомненно, винил только себя. Пески лавиною шуршат по горам, Жрец верхом бредёт по долине, Вдали от кошмара журчит Альнилам, Где хранитель бережёт своё имя. Звезда за звездой покрывает небо Жгучего нового мира. Жрец Сикораксы сбежал нелепо, Отрекаясь от скучного пира. И без устали путаясь в песчаной пучине, Он свою песню поёт — и плачет. Вопреки указу своего господина, Жрец не мог поступить иначе. Песня о том, что в душе он терпит, Как рассекает нутро его горестный плуг, Сказ, как зарево постулаты чертит, А раскалённое солнце — всего лишь круг. И падая за черту, вздымаясь вновь, Рассекая небо, оно, может быть, раны залечит… Только не залить в опалённые жилы утёкшую кровь — Это его до мук калечит. И Жрец будет ползти по просторам Пустыни До тех пор, пока ниц не падёт. Он, божество, — раб проклятой Гордыни, Одной ногой в гроб встаёт. Не видать ему счастья, любви и желаний, Странствий по мостам резиденции вод, И виной всему — не божеских сил увяданье, А всего лишь зажравшийся человеческий скот.       Прошло слишком много времени, чтобы его дом хоть как-то изменился. Теперь здесь нет ничего, что бы могло ему поведать о прошлом — то ли замело, то ли… Чимин не увидел прежних домишек, построенных помостов для возвышенных строений, пристани или плота около ленты реки, где взращивали посевы винограда и многого другого для пропитания. Не было ничего. Только одна небольшая пирамида с божественной уловкой и знанием, куда Чимин даже не пошёл проверить, как всё работает.       Он обошёл дюну, оглянулся, подумав, что просто упустил из виду. Чимин испугался на мгновение, ведь расстаться с родным домом — стать отчуждённым от мира. Он и так как скиталец, ободранный и перемотанный, нашёл в себе храбрость заявиться туда, где возрос. Но ничего не было. Только песок. Один бескрайний, палящий ступни песок. Возможно, он просто сошёл с ума — потому что не могло всё исчезнуть! Не могли все домишки провалиться сквозь землю… не могла самая плодородная, благодаря благословению узницы, частичка земли стать забытой, утерянной, заметённой. Ведь Бусе существует. И её дом тоже должен.       И вот Чимина настигло огорчающее озарение — дверь домой ему закрыта. Скорее всего, богиня в ярости — вот и закрыла ему путь. И теперь ничего не напоминало Чимину его дом. Только небо, сплошь усеянное звёздами — нигде такого не увидеть кроме Долины.       Верблюда стало жалко — пропадёт он так. Ни воды, ни бурдюка. Только мысли о том, что он даже не сможет умереть, забыть это всё. Что-то изменить, вернуть время вспять и что-то зацепить из клочка воды среди песчаных берегов Пустыни. Или, может быть, сделать пару шагов назад и оставить Дарин в безопасности Таверны, пропахнувшей гарью и вином. Раскрыть глаза, наконец.       Спустя время Чимин валился с ног. Он рухнул в песок и вздохнул, закрывая лицо ладонями. Не было ничего ужаснее слов Дарин о том, что он будет жить до тех пор, пока в него верят. Ведь она правда так ему и сказала тогда, практически перед самым последним этапом его злодеяния перед женщиной. Он её подставил своим нетерпением. Но у Чимина ничего не оставалось даже от самого себя — что уж говорить о других. Жрец чувствовал вину за её смерть. Сколько ему предстоит лишаться дорогих ему людей? Родители, которых он не помнит, Бусе — его воспитательница, Минка — любовный друг, а теперь и Дарин, подарившая ему призму видения.       Чимин бог. А боги живут благодаря вере в них. Чимину молятся каждый день, каждую минуту — жгут благовония, играют на колоколах и цитрах. Поют ему песни. А он чурается, бунтует — презирает их самонадеянность. Они должны быть свободны от этого. Но Чимин совсем ничего не понимает. Он никогда не стремился познать их сущность, сущность узников, свою натуру. Он просто родился, учился, вёл за собой людей — что-то было в нём такое заложено, — а потом и вовсе дал имя безымянной земле. Любил всё, что считал любимым сердцу, оберегал от бури войны и никогда не позволял погоде уничтожить его маленькую заслугу. А ему начали преклоняться, будто это не просто взмах доброй руки, а целое великое дарование. И ему, кажется, никогда не приблизиться к истине. Он не хотел, чтобы на него полагались — люди сами по себе сильны для того, чтобы жить. Они должны верить в свои силы, а не уповать на мощь свыше. Да и мощью теперь это не обзовёшь — лишь кого-то оскорбишь по чистой случайности.       И так Чимин будет жить. Бесконечно.       Верблюд опустился на колени, склонив голову. Он тоже устал за время дороги. Чимин уснул быстро. Его ничего не останавливало — ни поганые мысли, ни смерть, ни то, что на него злится его вторая мать. Здесь нет ветра. Здесь хорошо. Спокойно. Хоть и пусто. Ему хватило звёзд. Теперь он не знает, сколько будет блуждать, чтобы только освободиться от груза — или до того момента, пока его не отыщут. Чимин знает, куда ему уготована дорога.

— ☽ —

— Укройте Митру от солнца, — сказал женский мягкий голос.       В нём есть нота жалости, а также ещё одна — мерзости. Голос нежный, но сломанный, вырванный силой, обжигающий не хуже раскалённого песка, укутавшего Чимина ночью.       Кажется, всё, что он слышал — было наяву. Но кто такая Митра? Что-то… такое до боли знакомое… но впереди на сотни тысяч миль. Не угнаться, не просечь, не узнать. Чимин зажмурился, словно в глаза попала вода — а они у него болели всякий раз при контакте с водой, — а потом вырвался из оков песков, обжигая предплечья. Кожа горит, как и лоб, к волосам не притронуться. Ничего не видно. А когда он открыл глаза, то всё белое, странное, будто не из мира сего. Вдали он увидел юную деву. Светлые русые волосы, тонкие и нежные руки, свежее и скромное одеяние, свисающее с белых плеч. Он знает, кто это. Чимин чувствовал, как бьётся её божественная кровь. Он узнает узницу по запаху даже за сотню, а то и более шагов. Она растила его. Она его обязательно любила. А, быть может, искренне заботилась о мальчике, который теперь ей противен. Но кто мог знать, что так случится?       Бусе поспешно скрылась с глаз Чимина. Он даже не успел ей что-то сказать, как та пропала за горизонтом. Горы вокруг изменились. Верблюда-спутника рядом не оказалось. Чимин встал, пошатнулся, взглянул на небо, а потом под ноги. Его обдал легкий ветер — он знал, что он сам его создал. Это тоска. — Пойдём со мной, — вдруг кто-то сказал ему за спиной. Чимин обернулся, чувствуя себя в лабиринте. Он завидел женщину, доселе никогда не встречавшуюся. Высокая, сильная, с удивительными чертами лица, украшенного узорами и самобытными символами. В волосах украшения, на теле плотное тёмное одеяние. И нет никаких деталей, за которые мог бы он зацепиться. Та ласково улыбнулась, поправив громоздкие одежды. Сияние выдало её божественное отличие — ещё одна узница. Он с ней не знаком. — Куда? — Где тебя не отыщут, — сказала та, немного задумавшись. Вдруг её рука обвила руку Чимина. — Будь посему, — ответил Жрец, ступив за ней. На спине у неё висел арбалет и какие-то зубья всякой саванной дикости. Вот теперь у Чимина появились догадки. Охота — подумалось ему. Странно знакомиться с узниками Сикораксы после того, как его грубо опозорили перед всем миром. Чимин теперь знает ещё одну в лицо.       Имя Минны он услышал с уст маленького мальчика, встретившего их в одном из небольших каменных домишек. Они были в чудесной деревне, которая Чимину была знакома как никому другому. Только теперь жизнь здесь играла другими красками — и не было той удивительной первобытности.       По всему тому, что ему было известно — Охота была своенравная, но очень добрая и честолюбивая. Минна знала множество вещей, а ещё была в курсе всех божественных деяний, а также, несомненно, знала о свержении Чимина. И практически первое, что она задала Жрецу, вопрос: почему не возглавили нового верховного Жреца? Он сам не знал. Видимо, так было уготовано Правдой. Значит, так было нужно. Чимин всё ещё в праве считаться с другими богами, носить подолы своих одеяний по земле, которую возглавил… Он жив. — Мао, не мешайся, я не потерплю, если ты уколешься стрелой! — сказала та мальчику, который не отлипал от Чимина, которому положено было настругать стрелы. Его укрыли в охотничьем домике. Настроение было скверное, и Чимин чувствовал себя ничтожеством среди новых персон, которых так бережно люди вырисовывали на фресках. Разговоры не шли, ребёнок никак не мог угомониться и донимал Чимина разными вопросами, дёргая его за тагельмуст, свисающий с плеч.       Всё шло к чёрту. — Это ваш сын? — вдруг спросил Чимин, подняв голову. Они столкнулись глазами. Женщина была желтоглазой и хмурой, а Чимин, напротив, спокойным. Смиренным. Серые глаза смотрели на неё без всякого интереса — его скорбь сочилась из всех трещин побитого тела. — Ну и вопросы ты задаёшь!.. — усмехнулась та, отводя мальчишку куда подальше. — Нет, это не мой сын. Это сын былого охотника, тот недавно погиб в буре, так что я решила взять его к себе на опеку. Очень умный, прошу заметить!       Чимин ничего не сказал. Так они и остались в домике, занятые делами до тех пор, пока внутрь не заглянула узница плодородия. Она не заметила Чимина, забитого в самом углу с небольшим кинжальчиком, которым он вырезал наконечники у стрел. — Митра не в духе, — сказала Охота, прежде чем завязать с девой незатейливый разговор. Бусе часто трепала себя за косы и не могла найти места, постоянно оглядываясь. Её что-то беспокоило, и лицо её выглядело теперь не самым молодым и счастливым — она была чем-то опечалена и разбита. А, быть может, вовсе зла. — Погода и в самом деле портится, давно такого не было… — вздохнула та, опуская лицо в ладони. — Боюсь, что моя ненависть тому виной. — Ну кто знал, что твоего ребёнка настигнет такая кара? Будь в счастии, что судья Минка решил выдвинуть для него благой приговор. Канга на шее — не самое худшее, что могло произойти. Да и что с него взять? От человека совсем не отличается… разве что, только выносливостью и неуязвимостью. — Он ведь… — Ни слова не сказал. Выглядит как убитый. Его определённо что-то волнует. А ещё за ним кто-то придёт. Так сказал Мао. — Надо отдать, — заявила Бусе, испугавшись. Потом она посмотрела на мальчишку и вздохнула, — Его дар предсказаний ни к чему хорошему не приведёт… — Он тебя слышит, милая дева, — учтиво сказала та, развернувшись и указав ладонью в сторону тени, откуда на богиню сверкнули озадаченные серые глаза. Бусе вдруг вспыхнула и тут же прикусила губу, пытаясь сдержаться. — Раз так хочешь распрощаться с Солнцем, то обойдись с ним мягче. — А затем охотница вышла из домика, забрав с собой мальчишку, решив, что этот разговор должен остаться между ними.       Чимин глубоко вздохнул и поднялся на ноги. В нём всё было не так — двигался он до ужаса лениво, совсем бессильно. С подола платья посыпались обрезки дерева. Волосы заструились по плечам и спине, но голова не поднималась. Он смотрел себе в ноги дольше, чем планировал. Поднимать взгляд на Бусе было боязно. Душа клокотала внутри него.       Сделав пару шагов, Чимин поднял голову и обратился к богине, стоявшей напротив в оцепенении: она не ожидала, что их разговор с Минной будет услышан. Чимин так же не ожидал, что к нему отнесутся с честью. До этого момента он думал, что Бусе отречётся от него и никогда больше не посмотрит на него как мать. Но она стояла рядом, взяла его за руки, вздохнула, набираясь сил, чтобы стянуть с языка непослушные слова. — Я давно тебя не видела, — сказала та, проводя большими пальцами по костяшкам Чимина. Как будто ничего не помнила, будто все воспоминания нагло забрала ужасная буря его свержения и суда. Но Бусе точно помнила всё до мелочей. Она никогда не позволяла себе лгать. Божества никогда не должны лгать. — Всего-то несколько недель… — опрокинул Чимин, сжимая руки девы в своих. — Когда ты покинул Долину с караваном, прошло столько времени, что я совсем забыла, как выглядит твоё лицо. Ты был счастлив. А что сейчас? Что с тобой случилось? — Бусе, дорогая Бусейна, — начал Чимин, вздыхая, — ради всего хорошего, не дразните меня своей лестью. Вам это не под стать, и уж точно не к лицу. Сами знаете, что случилось. Не вы ли отозвались обо мне как о… — Не стоит, — она прикрыла его губы пальцами, а потом погладила по плечу, раскаиваясь в своих убеждениях. — Ты сделал больно мне. Мне было очень больно смотреть на то, что ты сделал…       Чимин знал, что ему не вернуться назад. Они никогда не поймут друг друга, если останутся на своих местах. А Бусе для него была большим, чем просто узница. У него было мало времени, чтобы поведать всё то, что с ним приключилось. Но, Чимин чувствовал, это его последний шанс. Так что он с глубоким отчаянием отрезал от себя часть истории, которую он едва ли пережил. Бусе могла не считаться с ним, но божество чувствовало, как её руки всё дальше проскальзывают за спиной, а потом как её тело прижимается к нему в долгих объятиях.       Она его простила.       Жрец и не заметил, как они оказались подле очага бок о бок, как дева начала ухаживать за ним и о чём-то без умолку говорить, озираясь на свет, сочащийся из-под двери. У неё было так мало времени, чтобы рассказать всё, чего бы ей стоило рассказать. Чимин внимал каждому её слову, унимая бешено стучащееся сердце. Он таил в себе боль, с которой было страшно поделиться. Он не мог сказать деве, кем стал. А ещё ничего не мог поделать с неестественностью её заботы. — Впредь будь аккуратнее, — напоследок сказала ему, а потом собралась уйти, — будь честен с самим собой, Митра. — Что это? — опешил Чимин. Он поднялся и пошёл вслед за той. Девушка уже оказалась за дверьми, и Чимин ринулся так быстро, чтобы успеть распахнуть их перед тем, как потерять богиню из виду. Она неловко поглядела на него и вновь прикусила губу. Руки были опущены, сжимавшие подол платья. — Что это значит?.. Почему вы обращаетесь ко мне как… — Это твоё имя. Разве… ты не знал? — удивлённо уставилась на Чимина богиня, осматривая мужчину с ног до головы. — Нет. Я не знал. — А как ты себя звал? — Да никак… — сознался Чимин после долгих размышлений. — Я думал… у меня нет имени, — он вышел к ней на порог дома, отпустив дверь, что захлопнулась за ним с глухим звуком. Плечи упали, как и голова. Он был потерян и совсем лишён своей божественной стати. Напуганный, заблудший в пучине ужаса юноша. — Меня… только служанка назвала Чимином. С недавних пор я теперь… Чимин. — Митра значит Солнце, дорогой, — с улыбкой сказала та, — тебя так называл Минка, ты разве не помнишь? — Я ничего не помню… — с грохотом сказал тот, зажмурившись. Ему было до слёз обидно. Он совершенно ничего не знал о себе, как будто его жизни вовсе не было до момента его вознесения в Жрецы. Ни имени, ни возраста, ни родителей. Ничего не было. — Да и какое из меня Солнце, когда я… я… — он всхлипнул и поспешно утёр слёзы на глазах, стукнув себя по груди, где светилась печать позора.       Бусе вздохнула и ничего не ответила. — Жаль, что мне не удалось быть хорошей матерью для тебя, раз ты всю свою жизнь провёл безымянным жрецом. Пусть теперь ты будешь благородным Чимином. Но никогда не забывай своё начало. Ты — Солнце. — Вы правда стали любить меня меньше, чем прежде? — с укором выдал мужчина, обнимая себя за плечи и смотря Бусе прямо в глаза. Они были наполнены печалью и ужасом от произнесённых слов. Чимин же выглядел как тот, кого бросили. Он был таким.       Бусе замялась, хоть и пыталась выглядеть улыбчивой и статной девушкой. Но у неё не было никаких идей для того, чтобы ответить Чимину. Она наверняка знала цену своих поступков в отношении проклятого. — Ну что ты… нет, конечно нет… — она неловко посмотрела на него и обнадёживающе улыбнулась, но видела, что лицо жреца хмурело с каждой секундой. — Митра… — Ведь почему-то, смотря на вас ныне, я даже боюсь назвать вас своей матерью… — вывел для себя Чимин, сжимая себя в нервных объятиях. Что-то внутри него оборвалось с оглушительным треском. — Вы бежите от меня. Все вы не хотите меня видеть. Даже когда… когда я понадеялся, что дома меня кто-то ждёт, даст мне шанс укрыться от судьбоносной кары… — Я не это имела в виду, — девушка воспылала и схватила мужчину за руку, но было поздно: с его губ слетело окончание начатой фразы. — Но вы меня даже не пустили. А потом собрались выгнать. Конечно, это всё для того, чтобы вы остались неприкосновенны людьми из осточертелого каменного города по имени Сикоракса. Вы хотите, чтобы я вас забыл? Чтобы я не помнил вашего имени и всего того, сколько раз я пытался с вами поквитаться?       Он закрыл глаза. Рука Бусе обжигала не хуже зенитного солнца. Они так и остались в молчании, пока богиня не решила покинуть его, оставив ни с чем. Она ничего ему не сказала и просто ушла, понимая, что не способна что-то исправить. Жрец не чувствовал, что всё испортил. Он вообще не чувствовал никаких эмоций, кроме стыда и отчаяния, в отношении своей воспитательницы. Он скучал по ней. Она, наверное, разделила бы с ним эти ощущения, если бы не все те ужасающие события его смертоносного урагана. Тогда пострадали все. Чимин тоже пострадал — понёс куда больше, чем те, кого задел в беспамятстве. Если она хочет, чтобы он её забыл — он забудет. Отныне ничего, связанного с ней, не должно колыхать ему сердце.       На пороге с ним столкнулась Минна. Она ждала, пока они договорят, чтобы вернуться к работе. Чимин не хотел её видеть. Наверное, он хотел избавиться от всех людей и божеств в этом мире. Чтобы был только он один. Он был напуган своей ненавистью.       Мао тут же ринулся к нему и чуть не сбил с ног, пока тот неустойчиво топтался на пороге охотничьего дома с бренными мыслями. Богиня оторвала мальчика от Жреца. Но когда она разомкнула губы в порыве как-то прокомментировать их болезненное расставание, Чимин почувствовал это и высказался первым: — Ничего не говори.       Та сразу поняла, в каких чувствах теперь находится божество. Ей стало неловко. — К сожалению, Бусе хотела бы, чтобы ты ушёл отсюда, пока за тобой стоит кто-то, кто может повелевать твоим телом и головой. — Значит, вам всё известно? — Я не знаю, как ей, но мне — точно ничего из того, что происходит в столице. Видимо, обстоятельства сложились куда хуже, чем бы ты хотел. Но…       Чимин зашипел и зажмурился, отмахиваясь от слов охотницы и уходя внутрь дома. Он забрался в самый дальний угол и скатился по стене на пол, обнимая себя за плечи, как высмеянный неудачник. Женщина зашла внутрь вслед за ним. Посмотрела на комок, накрывшийся с головой тагельмустом, а затем подошла ближе, несильно постучав по темени. — Митра. Я бы хотела, чтобы ты остался здесь. — Какой смысл в том, чтобы оставаться, если даже моя мать не хочет этого? — он вскинул руками и посетовал на Бусе, а потом тяжело вздохнул. — Нигде нет покоя. Мне некуда податься! — Совсем некуда? — сожалеюще поинтересовалась Минна, удивлённо выгибая бровь. Никогда бы она не подумала, что самому Верховному Жрецу будет некуда идти в такое время.       Но на самом деле было всего три стороны, куда он мог пойти: Альнилам, Долина Звездочётов и Сикоракса. Хоть Сикораксой обозвали всю пустыню, столица носила такое же название, но сейчас там беснуется срамной наёмник. Его родные края выпинывают с силой, и по большей части это заслуга узницы плодородия; а в Альниламе ему никто не рад — ведь именно оттуда на него скатилось проклятье. Наверное, было бы странно заявиться туда, предстать перед Жемчужным Жрецом и сказать о том, что ему нужно пристанище. Он бы убил его на месте. Даже если Чимин как-то обмолвился с Дарин тем, что среди них никого не осталось из тех, кто занимался заговором. Жемчужное дитя наверняка родилось с предначертанной ненавистью к Солнцу Пустыни. Странно то, что Чимин практически полностью знал о каждом уголке этого пристанища, но ни разу в глаза его не видел. Ему снились сны, он знал о том, кто там был. Может это тоже дар предсказаний? Наверное, всё-таки влияние его проклятья. Будучи в отчаянии и беспамятстве, Чимин мог видеть многие вещи и знать не меньше. Теперь эти забытые разумом вещи проклёвывались в почве его мудрости. — А ты попробуй, — вдруг отозвался Мао, снова начиная докучать обезоруженному божеству. — Вот скажи, — Чимин стянул с себя тагельмуст и посмотрел на него, удивляясь, какой же он маленький, раз их лица встретились, — ты видишь меня насквозь?       Мао ему не ответил, но широко по-ребячески улыбнулся. Минна хмыкнула и протянула руку Чимину, чтобы тот поднялся и пришёл в себя. — Может, действительно стоит попробовать? Мы вернём тебе твоего верблюда. Альнилам находится не так далеко отсюда. Может, два дня и ночь в пути. Посмотришь на него?       Чимин осторожно согласился с ней. Наверное, стоит перестать мечтать о том, что построено у него в голове по образу мечт и забытым увиденным моментам, очернённым проклятой смолью.

— ☽ —

      Приставленное лезвие к горлу. Достаточно тёплый визит для такого гостя, как Чимин. Врата в Жемчужный Дворец как никогда отличились своим гостеприимством. Только вот одна незадача — что же такого известно настойчивому стражнику, раз он до сих пор держит клинок над ключицами жреца и не собирается менять свои позиции?       Чимин, знаючи, какой благородный и тихий водный край, осмотрелся по сторонам настолько аккуратно, чтобы нежную кожу не вспороло неловким движением. Вот что он заметил: как люди, паникуя и прикрывая рты руками, расходились в стороны и напускали тревожный гул. — Уходите отсюда. Живо.       Чимин неловко сглотнул и сжал платок в опущенных руках. — Но у меня есть поручение… — И от кого же? — усмехнулся мужчина, навевающий множество подозрений. Есть ли это лицо — маска, под которой прячется иной облик, знающий гораздо больше, чем наёмники Альнилама? Чимин погрузился в раздумья, и пока он пытался зацепиться за тоненькие ниточки, мужчина продолжил: — Жрец не принимает подобных гостей.       Чимину так и хотелось сознаться, что посланником с поручением был он. Сам себе указ — странно до уморительного смеха. Скажи вслух такое, то стражник тут же бы покатился со смеха и похлопал жреца пару раз по спине в надежде, что выгонит его с порога, не удостоив аудиенцией с господином повыше. — Что за шум? — раздался громкий голос прямо из-за спины враждебно настроенного защитника врат Дворца. Из-за его плеча вскоре показалась тёмная макушка, строгое молодое лицо и отличительный блеск кожи. Водный властелин — подумалось Чимину. Он, несомненно, знал, что именно так и должен выглядеть Жрец Водной Резиденции. Воинственно и статно. — Почему к горлу странника приставлен нож?       Их взгляды встретились. Что-то в мужчине за спиной подозрительного охранника поменялось, а лицо стало серым. Его одолело сомнение и какие-то предрассудки. Чимин не был глупым, чтоб не понять это по изменившемуся тону голоса. — Господин, вам не стоит в это ввязываться. Я сейчас же избавлю вас от лишних хлопот и… — его рука напряглась: стражник было хотел полоснуть по горлу Чимина, но вдруг в него сбоку прилетела волшебная стрела прямиком из пруда около подножия величественных перламутровых стен. Мужчина, весь взмокший, отшатнулся, обронив оружие в ноги Чимину. Он стоял неподвижно, не зная, как себя вести в данной ситуации. Встреча вышла очень непрезентабельной, по его мнению. Выглядит он скверно. — Не стоит, не думаю, что поможет, — огрызнулся тёмноволосый, стряхивая со своих одеяний пыль. Он внимательно смотрел на Жреца Пустыни и о чём-то размышлял, делая шаг за шагом, чтобы встать лицом к лицу. — Вы впервые в Альниламе? — мягко поинтересовался мужчина. — Если так, рад приветствовать вас в своём скромном пристанище! Я — Жрец. Могу предложить вам пройтись по окрестностям и составить дивную беседу.       Он знал, кто такой Чимин. Он представлял, кто перед ним стоит. Он смотрел на него не как на человека, которого он не знает, или того, кто не сможет ему навредить. К удивлению Чимина, всё обошлось куда мягче, чем он себе представлял. Юноша провёл его по вымощенной тропинке за пределы Дворца, открывая места, докуда не добрался взгляд.       Но, по воле случая, их прогулка вышла безмолвной. Чимин бесшумно следовал за направляющим Жрецом, не дающим рассмотреть своё лицо излишней изворотливостью. Он был юн. Выглядел не старше двадцати людских лет. Но как же быстро растут божественные существа… может быть, к следующей встрече Чимин увидит возмужалого правителя. Если, конечно, он останется в живых. Они оба, не так ли? Ведь на каждое бессмертие найдётся уловка… И на каждого узника заговора своя петля. — Вы знаете… я прошу прощения за настырность своих подчинённых. Они очень некрасиво обошлись с вами на пороге.       Его голос был тихим, спокойным, как и гладь вод, окружающих их. Чимин поэтому не дышал, чтобы расслышать каждую произнесённую им букву. — Наверное, это потому, что вам прекрасно известно… — А разве есть повод для этого? — они переглянулись и оба вздохнули: один от душевных тягот, а другой от сомнений. — Когда вы поняли, что не хотите убить меня? Вам же, несомненно… было положено…       Чимин с трудом задал этот вопрос. Он долго думал, насколько его доводы верны, но оказался прав — было бы странно, чтоб ситуация сложилась наоборот. Жемчужное дитя смотрело на него с несвойственным ему румянцем и горечью. — Когда увидел кровь на вашем лице, — отозвался тот, держась особняком. Воистину статный воин. — И… жалостный крик. Иногда… бывает такое, не подумайте, что я наделён даром свыше, — неловко посмеявшись, Жемчужное дитя опустил взгляд на раскрытую ладонь, — это влияние оазиса. Приходится видеть вещи, которых не знаешь. А вы… сломлены. — Разве вы не должны меня ненавидеть? — Я вас не знаю, чтобы ненавидеть, хотя внутри горит огнём при виде вас. Знаю только одно: вы выше всех остальных. Даже меня. Но… вам нельзя оставаться в Альниламе. Мне искренне жаль, что я ничем не могу вам помочь.       Чимин прискорбно усмехнулся, укутываясь тагельмустом. Он знал, что их путь к границам столкновения песков с водой вёл именно к единственному заложенному исходу. — Вы переживаете не лучшие времена… — Перестаньте читать меня, — жрец недовольно закусил губу. А потом мельком посмотрел на жреца водной резиденции. — Вам надо идти, господин, — отозвался тот, прикасаясь ладонью спины странника. Но Чимин никуда не спешил, оглянувшись на просторы города. Его как никогда очаровывали пейзажи: ленты водопадов, перламутровая пена, Жемчужный Дворец во главе и множество домишек, навесных мостов и колонн. Настолько красиво, что даже не описать словами. В воздухе витает морская пена, пахнет свежестью и, наверное, спокойствием. Солнце не печёт, глаза проглатывают каждую мелочь с жаждой. Чимин кроме песков ничего не помнит. Подобное для него — что-то незримое.       Но потом его взгляд остановился на юноше, ожидающего его первого шага в Пески. Смятение промелькнуло в его глазах. — У вас есть имя?       Он задумался: — Имя?.. — Да. Оно самое. Вас же как-то называют? Может, что-то связанное с жемчугом? С кварцем?       Чимин хотел внимательнее рассмотреть божество. У него не было никаких откликов проклятья в грудине. Было спокойно. Тот ничего не ответил. Видимо, на деле родился без имени. — Я не знаю имён, которые связаны с жемчугом.       Чимина это развеселило, и губ коснулась добрая улыбка. — А вы вообще что-то знаете? — Что вы бог, что я — тоже бог. Вот эта земля называется Альниламом, а вот та — Сикораксой. Мне стоит защищать Альнилам ценой своей жизни. Больше ничего не знаю. — Может… тогда мне назвать вас?       Жрец пустил смешок в сжатый кулак. Подул лёгкий ветер, подцепив подолы их одеяний. — Я думаю… оставить эту заботу тем, кто меня… воспитывает.       Чимин расслабленно удивился, отметая некоторые идеи в своей голове, — Так вы воспитанник? — Да, — отозвался юноша, поблёскивая в лучах закатного солнца. — Только вот одна незадача: они стремительно иссыхают, когда приходит время учить меня.       «И как только последний падёт смертью мудрой, Жрец Альнилама вступит в свою полную силу».       Это Чимина не пугало. Он принял это, как какую-то обыденность, думая лишь о том, каков будет его дальнейший путь. Наверное, ступив на пески и попрощавшись с тем, кто, вероятно, забудет о нём через несколько месяцев, он пройдёт несколько тысяч, чтобы лечь посреди песчаных прерий и уснуть со знанием, что наутро он проснётся в своих прежних дворцовых покоях.       Так оно и было. Утро встретило его прогоркло. Сикоракса была в неимоверном упадке из-за его отсутствия.