Звездочёт

— Господин Жрец! Вы здесь? Господин? — раздаётся голос за дверьми в библиотеку.       Чимин, погрязший в письменах и документах, едва ли отлепляет голову от стола и вымученно стонет, смотря вслед голосу, не зная, что ответить. На самом деле отвечать совершенно не хочется — только лишь продолжить муторную работку и перебирать учения на пыльных полках, ну и прибраться, чтобы не чихать. За несколько дней взаперти от людей среди древних писаний и каллиграфии Чимин несколько отдалился от дворцовой жизни, и это придало ему сил окончательно переварить поступки нынешнего правителя. У него, надо сказать, так и не проснулось доверие по отношению к Иджебраилу. И ему отчего-то кажется, что он не так прост. И за ниточки дергать будет абсолютно не божество. Он это чувствует — леденящее дыхание в затылок.       Но так или иначе надрываться стражнику он не даёт, поднимаясь с насиженного места и, подбирая подолы платья, поднимается по лестнице на выход из стен библиотеки, отпирая дверь и пуская вовнутрь солнечные лучи разогретого душного коридора. — Что просите? — отвечает ему Чимин, встав ровно и посмотрев с натиском. Он не любит, когда его отвлекают.       Мужчина заикается, смотря на возвышенную фигуру божества: — Прошу прощения, господин! Меня отослали, чтоб поведать о приезде странников из-за колоннад. Обещано было передать, что к вам. — Ко мне? — он склоняет голову и хмыкает, пытаясь додуматься до имён. — Написано было, что из высшей знати и… ваши приближённые… — с неуверенностью проговаривает мужчина, не смея даже переминаться с ноги на ногу. Видно было, что нервничает при доносе такой важной фигуре. Чимин прикусывает губу и склоняет голову в раздумьях. Он совсем не догадывается, о каких приближённых идёт речь. Потому что все, с кем он квитается такими узами, это дворцовые. Вдали от стен таких нет… — Ступай, — отправляет мужчину жрец, а потом ныряет обратно в книжную обитель, где садится на прежнее место и теряется за количеством бумаг и свитков. Пора бы наводить порядки среди такой захламлённой атмосферы на длинном читальном столе. Только спустя несколько часов Чимин клюёт носом и не замечает, как откладывает кисть и складывает руки перед собой, чтобы уткнуться в них лицом с уставшим выдохом. И пропасть во сне.       Ненадолго. Его будит чужое леденящее присутствие и запах. Запах судебного зала, соли и мороза. Чимин с трудом отлипает от письмен, с которыми возился, а потом оглядывается по сторонам, чтобы увидеть тонкую фигуру. Минка уже тут как тут перед ним с полными руками свитков, которые разносит по своим местам. Божество недоверчиво упирается в него взглядом и недовольно мычит, выбираясь со скамьи. Он даже не успевает совладать со своими движениями и запинается нога за ногу, вытягивая руки в сторону судьи. Лицо говорит само за себя: «Что ты тут делаешь?» Ну или что-то в роде «кто тебе разрешил сюда забраться?» Потому что Жрец настрого запретил пускать сюда посторонних. Даже для божеств путь сюда был прикрыт, но этого смелого мужчину ничего не останавливало. Наверное, из-за факта, кем он приходится Чимину. Многое упущено. — Я всего лишь помогу тебе убрать всё по своим местам, — отвечает незатейливо Минка, скрываясь между высоченными стеллажами. Чимин снуёт за ним следом, потирая лицо и распахивая глаза пошире. — Откуда выведал, где что лежит? — спрашивает сонный жрец, встречаясь с другом взглядами. Тот безмолвно берёт один из свитков, и тот в его руке покрывается светящейся плёнкой, а потом он замечает за спиной Минки такое же свечение. Вот оно как. Волшебство.       У Чимина всё было на памяти — он до мозга костей заучил всю эту обитель, так что без малейшего заикания мог бы поделиться, где что лежит. Дотошно, но зато действенно для такой работы, как у него. А здесь лишь маленькая магическая уловка. У него давно нет такой силы. — Ты знаешь, что разжигать зависть очень подло? — Чимин скрещивает руки на груди и хмыкает. До жути показательно. Он всё ещё не может угомонить злость на нарушение его устава. — Знаю, Чимин, — вздыхает тот, с нежностью обращаясь к Чимину, который мигом отворачивается от судьи и уходит быстрым шагом к месту, где сидел до этого. — А еще знаю, что ты зол. — По мне видно! — выкрикивает тот, потому что это очевидно. Он всем своим видом показывает, как переживает эту неожиданную встречу. Мало того, что не в нужном месте, так ещё и в плохом виде. По библиотеке прокатился забавный тихий смех. — И кто только тебя пустил сюда? — Я сам себя пустил, — отвечает без раздумий узник, поправляя волосы. Он неторопливо проходится до жреца и садится рядом, приглаживая юбку на коленях. — Ты же знаешь, что пространство мне не помеха. — Быстродоступные способы перемещения, конечно, хороши, но в том случае, когда они никого не застают врасплох, — Чимин с негодованием тыкает другу в грудь, а после отворачивается и обнимает себя за плечи, кидая взгляд на оставшиеся вещи на столе подле себя. Только долго сидеть здесь не решается и как ужаленный подскакивает с места, метнувшись к одному из высоченных стеллажей с невероятным количеством книг. Мечта любого, кто обожает учения или беспрестанно готов поглощать в себя знания. Чимина нельзя было назвать помешанным на таких вещах, хоть он много выведал для себя информации и знал о каждой рукописи на полках, но сейчас ему нужно чем-то занять себя. Поэтому лёгкий взмах руки по полке скидывает с книг совсем свежий слой пыли, сопровождаемый обыденным взглядом друга из-за спины.       Минка призадумывается, отводя глаза в пол, но ненадолго. А потом поднимает взгляд на Чимина и выдаёт так же тихо: — Прости, но тебя не было больше семи дней. — Так тебя привело ко мне расставание длиною в семь дней? — Чимин с интересом дивится на бледное лицо мужчины, а потом усмехается. — Отчасти это так, — отвечает тот, опираясь локтем о столешницу. Она была немного пыльной, отчего на рукаве одеяний остаётся след от соприкосновения. — Но, как я знаю, тебе должны были передать повестку о приезде Бусе и госпожи Ульфат. Изначально Бусе хотела приехать с госпожой Минной, но у этой девы появились неотложные дела. — Поэтому она решила вырвать… узницу Ульфат с абсолютно другой части Пустыни? — Так или иначе все их пути приведут сюда. Пустыня хоть и огромна, но живут-то они все не здесь, а где-то за чертой неба. Только одна Бусе да я не возвращаемся в чертоги. Там нечего делать. — Бусе…       Чимин сжимает губы. Ему тяжело даётся думать о своей воспитательнице после того, что произошло век назад. Он как-то обещал себе, что никогда её больше не вспомнит, только если не считая факта (во имя своей чести к матери), что она его взрастила, — но тут она явилась на суд, выпотрошив воспоминания Чимина. Он думал, что минувшие сто лет смогли перекрыть все колющие воспоминания, но его память оказалась самой главной злодейкой — стоило только Минке произнести её имя, как вся скопившаяся груда отчаяния и переживаний выползла наружу, осадив жреца только лишь спустя время. Ему больно думать о ней. Он в самом деле хотел больше никогда не задумываться о том, что где-то в мире существует не просто узница плодородия, но и та, на ком висит ответственность за Солнце. — Она хочет увидеть тебя. Как она мне сказала — прошло слишком много времени…       Чимин не удивляется этим словам. Он уже такое слышал. Поэтому он не нашёлся с ответом, примкнув к стеллажу с тотальным наигранным изучением. Он смотрел в корешки книг, зная, что ничего здесь не найдёт. К лицу подобрался жар, а к горлу — ком. Уж кого-кого, а Бусе в компании доселе незнакомой узницы он не хотел видеть столь быстро (если вообще не хотел). Та встреча в зале суда тоже заставила его нервничать, хотя объектом его волнений был заключённый грешник. Между ним и матерью была лишь какая-то накалённая нить безразличия или ступора. Будучи сильно рассеянным, Чимин уже не вспомнит, пересекались ли они разговором после того, как всё закончилось, но, кажется, дева взяла на себя долг успокоить госпожу Ханан. А потом Жрец был увлечён разговором с Минкой.       Чимин не замечает, как утыкается лбом в дерево полки, как Минка оказывается позади него и с трепетом отрывает от переживаний, проскальзывая полными неуверенности руками по плечам божества. — Почему я чувствую отчаяние? — шепчет тот, приглаживая волосы на голове Чимина, а после разворачивает к себе лицом, заглядывая в серые глаза, омрачённые преддверием встречи.       Чимин набирает воздуха в лёгкие, сжимая пальцы в кулаках, — вспомнил её манеру игнорировать ближние встречи. — Она отсчитывает время от откровений лицом к лицу. Видимо, последний раз был задолго до недавнего суда. А, быть может, для неё и месяцы теперь длиною в вечность.       Чимин никак не отвечает на успокаивающие объятия Минки. Склонив голову и коснувшись подбородком плеча мужчины, жрец закрывает глаза и затаивает дыхание, зарывшись в воспоминания. Ему всё равно на нервность чужих пальцев, на тихий голос судьи, на силу его рук или заботу, которой он не жалеет на младшего бога. Кто как скажет — любовь эта братская, дружеская или романтическая. Одно лишь верно — он будет следовать за ним везде, подцепив себя клятвой, о которой Чимин не наслышан. Судья пишет себе закон сам, пока других судит по тем, которые являлись совместным с ним трудом Чимина. А вот божеству должно быть стыдно за то, как он смело игнорирует эту добродушную поступь к нему под сердце, в доверие. Он уже давно не желает контролировать каждого, кто захочет проникнуть к нему под кожу. Чимин только знает, как моментально делить всех на плохих и простых. Или, может быть — это ещё одно его заблуждение? Где он, набравшись потерянной гордости, не замечает, как проклёвываются его забытые чувства к Минке, как он самовольно не сопротивляется, зная, что этот узник ему ничего плохого не пожелает, пока люди, с которыми он уживается, готовы разодрать на куски. — Когда они прибудут сюда? Их надо встречать с почестями или нет? Или… мне устроить чайную церемонию? — Чимин, у тебя есть сутки для того, чтобы не задаваться этим вопросом. К тому же, я велел от твоего имени подготовить всё слугам, так что… это не твоя забота. Я буду с тобой на этой встрече.       Чимин выныривает из его рук и обдумывает ещё раз услышанное, прежде чем согласиться и оглянуться на стол. Взгляды с Минкой снова пересекаются. Тот с ожиданием смотрит на Чимина, а он, в свою очередь, лишь жмёт плечами и отмахивается, не зная, что ему ещё нужно такого спросить, чтобы подвести это обсуждение к концу. — Я пойду в купальни и затем в свои покои отдыхать. И впредь не заходи сюда без моего ведома. Никогда не ставь себя под сомнение, ты же знаешь, как я не терплю такое отношение к себе, — шепчет Чимин, направляясь к выходу из библиотеки. Минка потянулся за ним, не смея противоречить.

— ☽ —

      Чимин просыпается незадолго до начала торжественного приёма гостей из дальних уголков Пустыни. Его разбудила рука матушки Ханан, которая просочилась в его обитель, будучи наслышанной о приёме. Не смочь утолить свою любопытную натуру, она конечно же решила обо всём узнать лично и посетовать на то, что Чимин так безответственно относится к подобным мероприятиям, если позволяет себе забыть о случае и не проснуться спозаранку ради всех приготовлений. Но он на самом деле очень рассеян из-за предстоящей встречи со своими подчинёнными, одной из которых является незнакомая ему узница, а другая — названной матерью. Он смутно помнит, как они попрощались с Бусе ещё столетие назад, но сердце ему подсказывает — что на неопределённой ноте. Возможно, с утаённой обидой и без ответов на вопросы. Он даже не может дать оправдание присутствию Минки: как он ему поможет? Своим благородством и небольшой братской опекой, чтобы снять с него клеймище позорища? Минка правда хочет оправдать его перед всеми узниками? Ко всему прочему, за время своего долгого сна он как-то умудрился подумать насчёт того, что на самом деле никто не должен был явиться на порог Дворца, если бы не приглашение от самого судьи. Но он, наверное, ещё обсудит этот вопрос лично. Если у него хватит сил обвинить друга в таком опрометчивом решении перемирить его со всеми без Чиминова желания. — Дорогой Чимин, ну и как вам совести хватает утаивать от меня такие важные детали! — с рукой на сердце жалуется матушка, не отходя от мужчины ни на шаг — даже в умывальне перед зеркалом. Чимин её не смеет прогонять, но пытается всем видом показать, что докучать ему не стоит. Он, несомненно, любит эту милую женщину, которая за него готова встать горой, но в такие случаи он хочет быть непременно один и только один. Без какой-либо помощи: выберется ли сам из западни? — Госпожа, почему бы вам не отдохнуть? — настаивает Чимин, пытаясь подобрать себе что-то из подходящей встрече одежды, отодвигая каждое найденное в шкафу одеяние так, будто это надоедливая моль. — Чимин, вы должны внимательнее относиться к этим… — Да, госпожа, я понимаю, что после того, как милосердная Бусе провела с вами час после суда, вы непременно хотите, чтобы я был осторожнее со своим эгоизмом, но поверьте — был бы я виновником встречи, то вы бы меня даже не застали в этой ужасно душной комнате. Ничего не могу с этим поделать, что меня, однако, злит, бросает в жар и не даёт покоя… — Чимин прикрывает глаза на мгновение, прежде чем определиться с нарядом и отойти за ширму переодеться, невольно улавливая среди шорохов тканей вздохи женщины. — Кажется, что вы впервые со мной так заговорили, — замечает женщина, подбирая подолы платья и присаживаясь на табурет близ ширмы. — Вас кто-то расстроил? Почему сейчас вы не хотите поделиться своими переживаниями?       Чимин прикрывает глаза и переводит дух, подпоясывая струящиеся по ногам штаны с приложенной грубостью. Он снова застаёт себя за злостью, которую не в силах контролировать. Плещась в яме с гневом, безнадёжностью и полным отсутствием понимания счастья, с тоской и уничижением, Чимин лишь усугубляет положение не только для себя. И все его горячие слова, говорящие о его намерениях всё исправить, становятся прозрачными. Ему нельзя потерять контроль. А ещё ему очень вредно думать о том, кем для кого он приходится; что он должен чувствовать и делать в отношении этих «тех», что на нём лежит обязанность не только перед самим собой, но и ещё перед народом.       Отмахнувшись от назойливых прожорливых дум, Жрец накинул на себя тунику и застегнул, пропуская мимоходом замечание простоты его внешнего вида. Но, к сожалению, при выходе из-за перегородки эта мысль вклинивается Ханан, раз та настойчиво желает помочь ему закончить сборы, предлагая заплести его или, на крайний случай, поправить его украшения в волосах, чтобы не выглядеть встрёпанным беспокойным сном и пыльной работой. — Чимин, ну вы же были в купальнях, не так ли? — суетится та с осторожностью, накидывая на плечи жрецу расшитую золотом пурпурную жилетку, звенящую в движении своими металлическими пластинками. — И почему же у вас есть такое свойство держать голову в ужасе? Или вы, как малое дитя, верите, что если окатите волосы водой, то все знания пропадут? Не может такого быть — всё сплошные глупости, господин, дайте мне гребень, я вам помогу…       Божество не стало сопротивляться, лояльно отнёсшись к заботе со стороны матери, которой не удалось поухаживать за своими родными. Ей в радость расчёсывать белокурые локоны Чимина и поправлять бесчисленные камни и золотые украшения в прядях. По своей прихоти она свесила на лоб тонкую цепочку с звёздами, которую Чимин давно закидывал на затылок, чтобы убежать от воспоминаний о доме. Когда она оказывается на своём месте, Чимин лишь хмыкает и вспоминает, как должен выглядеть Жрец. Хоть какое-то маленькое совпадение его мудрёного статного образа, которым он гордился во времена справедливого царствования. Его естественный божественный облик. Эта цепочка со звёздами — напоминание. Он никуда не запропастился.       Они погрязли в молчании на некоторое время, пока Чимин не стал ходить по комнате в ожидании своего отправления на встречу. Он не следит за часами, зная, что опаздывает. По дружелюбным словам матери Ханан он обувается, приноравливаясь к незаурядной обуви с резным каблуком, а потом оборачивается на женский голос. Её глаза становятся щенячьими, она терпеливо смотрит на Чимина и ожидает, несомненно, ответа на свои вопросы, которые Жрец оставил позади. Обдумав, как мягче выразиться о своём категоричном отказе, он тихо, задумчиво произносит: — Всё, что происходит между матерью и сыном, должно остаться при них, — она должна его понять.       Так что на такой ноте они расстаются, и Чимин желает ей вернуться в свои покои и отдохнуть, не забывая о вечере, который они планировали провести за незатейливыми играми, прежде чем уйти. И вот, когда коридоры меняются, а их пути расходятся, Чимин неуверенным шагом подходит к большим дверям, прислушиваясь к тишине за ними. Он слышит лишь чужое дыхание и тихий-тихий разговор, в котором не разобрать слов. Ему бы ухватить у какой-нибудь танцовщицы уверенности, или у здорового парня со скотского двора, который горяч на слово и не скуп на смелые решения. Чимину не хватает сил для того, чтобы посмотреть на Бусе. Даже после встречи в суде, где он смотрел на неё с самым беспристрастным на свете лицом и безразличием, как будто она не исключение из правил или его воспитательница. Вот с такой силой его захлестнули воспоминания прошлых лет, которые он сковывал в себе с невероятными усилиями и манерой помнить только о дворцовых.       Чимин недолго топчется у дверей, просчитывая каждый шаг, который услышал за пределами начисто выметенного коридора. Шаг за шагом, столкновение ладоней с холодной поверхностью дверей, и тут же он оказывается на пороге украшенного зала для приёма гостей. И тут же на него обращаются три пары глаз. Он не хочет сталкиваться ни с одной из них. — Господин Верховный Жрец выглядит настолько обеспокоенно? Разве у него не должно быть светлого и миролюбивого нежного лица? — раздаётся нежный и приглушённый голос, который Чимин слышит впервые. Он подходит только узнице любви — Ульфат, на которую он поднимает взгляд первее, чем начинает видеть копошение подскочившего Минки и склонившуюся голову Бусе. — Думаю, вам многое известно, так что удивиться моему лицу — странное явление среди божеств… — тихо отвечает ей Чимин, подбирая слова с осторожностью. Он приглядывается к женщине: нетронутая людьми богиня, облачённая в шёлковые одеяния, с убранными светлыми волосами и бирюзовыми украшениями — что ей и под стать, и является главным символом. Было бы странно увидеть Ульфат без её драгоценных камней. — Признаться честно, я так далека от чертог, что мне неинтересно, о чём говорят боги. Они меня ни о чём не просят, в отличие от людей. Кажется, что за всё время своей жизни я так увлечённо никому так не помогала, как сейчас. Столько работы — и вроде лишь один взмах руки, одно касание… — она с опечаленностью вздыхает, поднимая взгляд к расписному потолку, а потом вновь обращается к Чимину, усевшемуся напротив девушки. — Господин Верховный Жрец, можно поинтересоваться, почему вы задержались?       Чимин не может ей ответить лишь из-за чувства вины, с которым он столкнулся так неуместно в это время. Наверное, если бы он знал, что с ним обойдутся куда мягче, чем жрец предполагал, если бы он знал, что на душе сможет стать легче от присутствия учтивого Минки, который заботливо поправил его волосы и успел пододвинуть тарелку с фруктами и чашу охлаждающего, успокаивающего напитка. Богиня тут же всё понимает, а потом понятно кивает, кладя руки на стол. Чимин оглядывает их всех, воспылав таким чувством, как неуверенность. Он смотрит на Минку, безучастно сидящего рядом с ним и держащего руки как подобает судье — смирно на коленях с жатыми кулаками и опущенным подбородком, оглядывается на Бусе с разрумянившимся лицом, а потом обращается к Ульфат, которая единственная сидела напротив непринуждённо и с мягкими чертами лица без единого намёка на заметённое жёсткое прошлое, в котором разросся корень раздора.       Они были незнакомы, об Ульфат Чимин ничего не знал, кроме того, что узница любви кроткая и красивая женщина, которая вселяет в сердца людей и узников любовь, эрот, страсть… Ну и, наверное, то, что у неё могут быть какие-то трудности из-за первобытных принципов и самобытности. Может, только из-за этого в мире теперь размытое понятие чистой и честной любви, обожания, безвозмездных чувств и безоговорочной меры… Но это не его забота, и если уж придётся давать наставление, то в другое время. Чимин чувствует, что здесь что-то не так. — И что вас так не устроило в небесных чертогах, раз вы решили обратиться к самой земле Пустыни? — Чимин внимательно смотрит на её лицо. Губы изгибаются в кроткой улыбке, плечи вздрагивают от доброго смешка. — Да ничего… просто… мне стало тягостно слышать едва доносящиеся до меня мольбы людей о даровании им такого чувства, как любовь. Если бы я знала, что эти создания так жаждут кого-то обожать, то никогда бы не сидела у себя в покоях и не пыталась пустить всё на самотёк. Я даже стала забывать, что это такое — о ком-то заботиться. Рано или поздно все должны искупить свои ошибки. Я начала свой путь. А тут… госпожа Бусе пригласила меня в небольшое путешествие в столицу Сикораксы. Так прекрасно было смотреть на неё на рассвете издали! — её эмоции расплескиваются от уныния до самого восхищения. Чимин внимательно слушает узницу, но ничего не может принять всерьёз. Его мысли заполонил лишь один образ — мать, с которой он так и не примирился. Ему сложно оправдаться перед самим собой, и Чимин совсем не понимает, чего бы ему хотелось больше: сбежать отсюда и дать себе время (что уйдёт в порочную бесконечность), или же наконец задать узнице плодородия вопрос, который сможет подтолкнуть их обоих к разрешению молчаливого конфликта. Они должны знать друг друга и непременно помнить, а не пытаться очистить память от образов, с которыми больно закрыть глаза.       А потом проходит мгновение. Минка лишь что-то незатейливо спрашивает у Бусе, но та ему не отвечает. Чимин молчит, стуча чайной ложкой о стенки чаши, вытаскивая из напитка черенки. Ульфат как юная беззаботная дева, подперев голову руками, сидит и улыбается, покачивая ногами под столом. Иногда её рука подбирается к цветам из вазы, пальцы проходятся по лепесткам. А у жреца появляется чувство, что они все вчетвером не знают, зачем здесь собрались. Если бы здесь присутствовали и другие узники, Чимин бы сгорел заживо от сочащейся от них ненависти. Он точно знает, что божество войны его не любит, божество света и тьмы — обходит стороной, богиня искусства — то ли завидует, то ли ненавидит… как и все остальные относятся к нему с подозрением. И лишь одно Солнце Пустыни наивно любит их всех, только вот за исключением того факта, что ни одного в лицо не помнит. Он знаком только с несколькими, и все они сейчас сидят перед ним, за исключением Минны, расхаживающей по своим божественным делам. Он бы хотел спросить про то, как поживают её охотничьи угодья, но страшится. Не так должен завязаться разговор.       Ульфат вопросительно вскидывает брови, понимая, что время замедлилось скукой и беспокойством. Она незатейливо продолжает, завидев, как судья безмолвно глядит на озадаченного Чимина, и как Бусе тихо сидит и не может подобрать слов для речи. — Вы ведь управляете Сикораксой, как и прежде? — Сложно сказать, — увиливает Чимин. — Тогда я задам другой вопрос, — и тут она показательно оглядывается на Бусе, — у вас с моей подругой произошло какое-то непонимание? За всю нашу неловкую беседу вы ни разу не обмолвились словцом, ни разу не посмотрели друг на друга и… кажется, богиня приехала сюда по каким-то важным обстоятельствам… а моё присутствие здесь явно не просто для того, чтобы составить компанию… Впрочем, я так думаю только из-за того, что мы с вами, господин Жрец, никогда не встречались, и… как бы грубо это ни прозвучало из моих уст, у нас с вами никогда не получалось даже найти в себе интерес познакомиться или предаться обсуждению божественных обязательств. Вы меня никогда не наставляли… — Митра… — вдруг говорит Бусе, касаясь пальцами своих губ. Она поднимает взгляд на Чимина, встречается с ним и замечает, как его настроение меняется. Он становится на мгновение хмурее. — Я не Митра, — качает головой Чимин, расправляя плечи и отмахиваясь от руки Минки, — меня зовут Чимин.       Бусе вздыхает и прикрывает глаза, наклоняя голову и сжимая губы в раздумьях. Она пребывает в душевных муках, что Ульфат подмечает и тут же кладёт руку ей на спину и тихонько поглаживает. Она также обращается к божеству, утерявшему в миг любую испытуемую им эмоцию. Пустое лицо, серые потемневшие глаза, дрожь в громком голосе. — Мне жаль, что я не смогла справиться со своим обещанием воспитывать тебя как своего сына. У меня плохо получилось любить тебя искренне. Но я так больше не могу — меня губит то, что я убежала, не дав тебе ответа. Но, Чимин, я правда люблю тебя. И… как бы я не была зла тем, что с тобой случилось, время дало мне понять мою неправоту. Ты был лишь под натиском чужих намерений, и я… должна была любить тебя и простить… — она ненадолго замолкает, шмыгая носом и сжимая пальцами пышные светлые волосы, — Митра… я до сих пор не могу принять, что ты… теперь зовешься иначе. А госпожу Ульфат я пригласила прямиком из чертог, понадеявшись, что она сможет утолить мою боль. И помочь не только мне. А нам обоим. — Она хочет попросить у вас прощения, господин Верховный Жрец, — приходит к выводу узница любви, поворачиваясь к Жрецу.       Чимин не мог ответить никому из них. Они сидят в ожидании его ответа, хоть какой-то фразы, которая разрешит это нависшее ожидание и исправит ситуацию. Но губы не размыкаются, язык немеет, глаза закрываются под натиском переживаний. Веки смыкаются, склеиваются смолой. Он возвращается к ним только тогда, когда его плеч касаются нежные женские руки. Материнские. Бусе, не склоняясь над ним, прижала голову к своему телу и обняла, расчёсывая светлые волосы божества тонкими изящными пальцами, смотря на него сверху вниз. Она, робкая и своенравная, позволяет себе раскрыть душу и перестать скрываться в тени безобязательств. Чимину впервые за долгое время стало так тепло.       Дева немного медлит, но в продолжение своим объятиям говорит: — Чимин… надеюсь, что ты не держишь на меня зла. Дом будет всегда тебе открыт… даже если что-то уже не вернуть назад…       Жрец дотрагивается до её руки и щекочет, легко улыбаясь. Ему надо показать, что он её услышал. Только насколько он готов принять её правду — не знает. Он не чувствует толком ничего из того, что могло бы позволить забыть тот разлад. Чимин не в силах отделаться от воспоминаний, как Бусе убегает от него, оставляя посреди Долины около охотничьего дома на попечительство Минны. Кажется, что и сейчас тепло рук её пропадёт, как и она сама.       Потому что так и происходит. Чимин молчаливо принял её, а она, почувствовав, что груз с сердца упал, поинтересовалась, как и где она может найти матерь Достопочтенного Покровителя. Чимин попросил Минку сопроводить, потому что он уже был осведомлён, где находятся покои женщины. И так они с Ульфат остались вдвоём. Чимин, не удержавшись, рухнул головой на стол и гулко вздохнул, будучи напряжённым и расстроенным. — Всё-таки… немногие способны в любовь родителей как и поверить, так и обрести, — заключает Ульфат, легко поднимаясь с места и добираясь до Чимина, садясь рядом и так же безмятежно опираясь локтями на стол. Она увлечённо смотрит на сгорбленную фигуру жреца, а потом, когда тот поднимает голову и уставшими глазами интересуется, почему это всё происходит с ним прямо сейчас, спрашивает, неловко усмехнувшись: — У вас такие глаза… как поверхность безмятежной одинокой луны. Но как такое возможно, если вы, будучи самим Солнцем, не имеете ни единой рыжины в облике? Ни глаза, ни волосы… всё сплошь белое. Такое броское благородство я ещё ни разу не видела среди божеств. — Минка выдал особый приказ о том, чтобы все узники считали меня Верховным Жрецом даже после свержения? — Чимин соскребает себя со стола и смахивает с лица пылинки. — У нас больше никого нет, кроме вас, — отвечает незатейливо та, поворачиваясь к столу и вздыхая, пальцами дотрагиваясь до блестящих ягод винограда. — Да и к тому же, каждый волен верить в то, что считает верным. — Всё вот здесь, — он неловко тыкает себя в грудь, где его припекает печать. — Но, если честно, я не хочу говорить ни о Бусе, ни о том, что я проклят. Только вот получается так, что Бусе сама меня находит и заставляет умирать в душевных муках, и я даже не знаю, понимает ли она, что шахматными фигурами нельзя ходить назад. Знает ли она, видит ли, как мне сложно смотреть на неё? Даже сейчас она ушла, наверняка думая, что всё прошло. — Я должна была что-то сделать, — соглашается Ульфат, вздыхая и поправляя бирюзовые украшения на груди, — но я подумала, что не имею права вмешиваться. Вы не нуждаетесь в моей помощи, но также я не могу подтолкнуть Бусейну к просьбе о помощи. Может, ей так проще справляться. Боги ведь самовольны. Никто не хочет быть обязанным перед кем-то…       Она с сожалением смотрит на Чимина, который, если честно, желает разозлиться от такой несправедливости. Потому что он чувствует себя обязанным не только за себя, но и за весь чёртов мир, за все его чувства и мораль. Ему тяжело. — Вы видите будущее? — вдруг интересуется Чимин охрипшим голосом. Он гладит пальцами горло, оглядываясь на озадаченную Ульфат. Её лицо смягчилось тотчас, глаза закрылись. — Если да, то можете мне сказать, когда я буду спокоен? — Когда вы будете не один, — спустя время говорит узница, вскакивая с места и, кружась, отходя к окну. Чимин проследил за ней и вышел из-за стола, понимая, что их собрание можно считать законченным. Никто не коснулся даже чаши вина. — И что это значит? — Это значит, что ваше сердце способно искренне любить.       «А Бусе обязательно вас простила!» — последние её слова, а потом девушка просит сопроводить её до спутницы или, в идеале, до повозки. Им пора отправляться в путь.