Звездочёт

Горят ли звёзды над пустыней, Утомился ли за день сокол? Сплела ли венец богиня, Отбил ли службу колокол? Омойте усталость вином, Поставьте розу в вазу, Усните спокойным сном, Последуйте божественному указу. Сны золоты, бесприютны пески, Оазис вдали завлекает скитальцев. Снимая в печали лживые маски, Чистые воды забирают ненастья. Пока сердца не коснулась болезни дробь, И вода там сладка, голос певуч, Колыбель забирает с собою скорбь, И Жрец не знает тяжести туч.

      Спи, засыпай.       Но Чимину не спится под натиском воспоминаний. Он чувствует, как внутри что-то кипит, и кровать нагрелась так, будто сейчас зажарит его заживо. Откинув простынь, встав на ноги и подобрав спальные одеяния за пола, Чимин подходит к окну и высовывается наружу, распахивая ставни. Тишина. Небо, кажется, плотно затянуто облаками, отчего в городе темнее, чем обычно. Он бы хотел выйти и прогуляться, но считает, что лучше остаться во Дворце. Наверняка все спят, и только один он под покровом ночи даже не смыкает глаз из-за дурного предчувствия.       Ранее его могла утомить только рутина.       За последние несколько лет в стране ничего не менялось, и от этого было и легко на душе, и как-то тягостно: Чимин боялся увязнуть в пучине однообразия и правительственного неспокойствия. Но он привык, что правители в большинстве своём однообразны и не видят в нём кого-то более могущественного, приравнивая его к какой-то безделушке. Чимин думает об этом не так часто, но совсем не понимает, почему никто из этих мужчин никак не додумался наконец-таки признать его освобождение от оков раба и наложника, почему ни у кого не хватило силы спокойно принять эту участь? Или всё-таки мир породил гонку за престол среди людей, переставших верить в силу божеств? Или, может быть, они настолько слабы, что не могут никак позволить себе смириться с тем, что из подобной грязи можно выкарабкаться? Чимин не выбирал за себя судьбу. И ему бы не хотелось даже знать того, что ему пришлось пережить. Только вот теперь ничего с этим не поделаешь — и битва его будто бы пуста, и пусть он сам как сильное оружие, но не вооружён.       А теперь об обычной рутине можно было забыть из-за такого крутого изменения его жизни среди неурядицы. Появились те, с кем он не мог найти покоя, появился Минка, вновь ставший его правой рукой, хоть Чимин и настаивал на полной самостоятельности; Великопочтенный царь, который хранит в своём сознании что-то, неясное божеству. Интуиция Чимина практически никогда не подводит, но он не знает, чего и когда стоит ожидать от человеческого выродка, много чего ему заявившего в том же суде. Конечно, он ни во что Чимина не ставит и вряд ли изменил своё мнение, но разве у бога есть причина, по которой он не может милостиво отнестись к человеку, который в полном раскаянии пообещал ему заниматься своими управленческими делами? Чимин чувствует это противоречие в себе как никто другой. Он ничего не может поделать со своим человеколюбием. Даже если и есть что-то, из-за чего он порождает пронизывающую насквозь ледяную ненависть.       Все эти события, которые сбили его с толку, теперь не дают покоя, отчего плохо спится. Чимин бродит по коридорам, впитывая ступнями холод полов и мягкость ковров, в которых затаились немногочисленные песчинки, затесавшиеся сюда из открытых окон. Сам Дворец как будто бы гудел вместе с бессонным мужчиной, но в это же время был холоден, словно мертвец. Луна едва проклёвывалась сквозь облака; беззвёздное небо открылось взору Чимина, когда он достиг обратной стороны Дворца, поднявшись на самый верх, чтобы побыть поближе к прежнему дому. Воздух был сух, постепенно теплел, как и постепенно выглядывало из-за горизонта белое солнце, рождая грустные надежды на сгорающие лёгкие пустынных путешественников. — Чимин, почему ты не в своих покоях? — раздаётся знакомый голос за спиной.       Чимин вздыхает. Всевездесущность судьи его напрягает точно так же, как и помыслы Иджебраила. Как бы не вышло так, чтобы Минка стал следовать за ним по пятам даже там, где ему не следует находиться… И что же тогда имела в виду госпожа Ульфат, говоря, что он останется не один, раз он так жаждет избавиться от пристального внимания? Или, быть может, что-то между ним и Минкой так и не разрешилось? Или Чимин просто заморачивается из-за него больше времени, даже не зная, как принимать ту заботу, которой он пренебрегал большую часть своего заточения в Сикораксе… — А почему ты не в своей обители? — он оборачивается к Минке, чувствуя, как от него веет морозом. Прозрачная кожа, призрачный голос, тёмные одеяния и толика неуверенности во взгляде. — Почувствовал твоё беспокойство, — оправдывается Минка, теряя статность. Он выглядит как смущённый и нервный юнец. — Иногда ты заставляешь меня нервничать даже больше, чем ты сам. — Но это не ответ на мой вопрос. Так?       Их взгляды встречаются, и Чимин равнодушно вздыхает, опуская напряжение. На лице расползается лёгкая улыбка, а глаза невольно закрываются от тяжести бессонья. Он отходит от края балкона и сходит вровень к Минке, останавливаясь рядом и опуская голову в раздумьях. — Если ты хочешь что-то мне сказать, то скажи, — выдаёт Чимин, поднимая голову на судью. — Когда мы только воссоединились после того судного дня, я тебя попросил не обязываться передо мной. — Но я обязался. Чимин, ты знаешь, что я не смог бы иначе… — Я всё время был в неведении. То, что ты полжизни следовал за Митрой, не значит, что так должно быть всегда… — То, что тебя лишили имени и снова назвали, не значит, что теперь ты кто-то другой. Я должен быть рядом. Я всегда был рядом. И ты знаешь, что мне не смочь порочно полюбить тебя, ты знаешь, как я тебя люблю. Это не моя участь, Чимин, и все мои цветы для тебя — не повод признаться в чём-то, что смогло бы тебя расстроить. Позволь мне быть рядом, что бы ни случилось.       Чимин не успевает ничего ему сказать, как в горле встаёт ком, отчего он кашляет в ладонь и морщится от боли. Вот чего стоит ему только признаться самому в том, что он боязно избегает любого, кто смеет его любить. Минка обнимает его, зная, что ему не нужен ответ. Чимин ничего ему не скажет — он его поймёт. Он его знает.       Но вскоре им стоит разминуться — Чимин чувствует особую рассеянность из-за бессонной ночи, а Минке попросту нечего делать подле своего господина, когда он не хочет компании. Так что, не теряя и минуты, он пропадает в небытие, оставляя бога в одиночестве среди каменных холодных стен. И он ступает по коридору внутрь, чтобы спуститься в свои покои и предаться лени, а может и сну. Может, наградит его кто-нибудь… Только вот приближаясь ближе к своей обители, Чимин ощущает странную вязкость воздуха и мыслей, и что-то под кожей ему предсказывает неприятные вести. Но жрец их опрокидывает, не желая забивать голову разной ерундой, — ведь он наверняка не может здраво мыслить…       И всё кружится до тех пор, пока мимо него не проносятся с криком служанки. — Госпожа Надия лишилась ребёнка ночью!       Ребёнок… Надия… Всё в голове перемешалось в одну большую кучу, в кашу для уличных беспризорных псов. Чимин останавливается на мгновение, не дыша, пытаясь понять, о ком они говорят, эти обеспокоенные паникующие служанки, одна за другой пробегая мимо замершего божества. — Стойте! — неловко останавливает одну женщину Чимин, отводя её к стене и по привычке приглаживая выбившиеся из причёски светлые волосы. Она совсем была не своя, нервная и сморщенная от ужаса. — Простите, а кто такая Надия? Чей ребёнок? — А вы ж не знаете, господин? — она прикрывает рот ладонью и начинает метаться глазами по фигуре недоумевающего Чимина. — Господин, это… это был ребёнок Достопочтенного покровителя… Солнце Пустыни перед тем, как отлучиться от дворцовых обязанностей, выбрал себе невесту в гареме, вы не слышали? Вам Достопочтенная матерь Ханан ничего не говорила? Как же жаль Надию, бедняжка! Столько мук вынесла, и всё ради чего! — женщина не удерживается от слёз, отходя от Чимина. Вскоре она убегает за остальными служанками, которые, оказывается, ринулись сюда из самого гарема, о котором Чимин даже не вспоминал.       И что самое интересное — он никогда не забывал, что сам когда-то был частью этого гарема, был фаворитом, коим его до сих пор некоторые считают, хоть сменились и слуги, и правители, и даже свод законов под предводительством рода мудрецов. Но почему-то слышать о гареме сейчас было странно и как-то удушающе больно. А также замечать, какой ужас настиг незыблемую натуру от одного упоминания. Девушка, являясь будущей невестой правителя, лишилась дитя на ранних сроках своей беременности. Возможно, она даже и не знала, что у неё есть ребёнок. Чимин не знал, что Иджебраил готовился обзавестись наследниками престола. Он был в неведении всё это время. Прошло совсем мало с момента коронации его Покровителя, а Дворец уже кишит такими вестями, от которых кровь в жилах стынет. Чем эти люди занимаются, что всё происходит настолько быстро? Жрец едва ли помнит, сколько времени прошло с момента освобождения Иджебраила, но точно недостаточно для подобных вещей.       Ему срочно нужно наведаться в этот неприятный ему уголок. Нужно найти эту женщину. Потому что отчего-то Чимину думается, что правитель теперь изгонит её из дворцовых, ведь она не сможет дать ему продолжение рода, и это очень прискорбно, что женщина не смогла выносить ребёнка. По крайней мере, так они все думают. Чимин знает об этом, как никто другой.       Он помнит Каусар (удивительно, что позволил помнить её даже после всего того, что с ними приключилось), которая не успела родить сына своему мужу. Мафусаил тогда быстро сгинул, заставив Чимина обучать его владению песками. Так что бедствие забрало его, не оставив беременной Каусар выбора. Да и к тому же у неё родилась девочка, почему придворные решили, что им следует больше никогда не появляться на глазах дворца, и их выпроводили в обычную жизнь, хоть Каусар и сильно повезло с благосостоянием её семьи — они приняли её обратно с младенцем на руках. Потом страной правил Чиминов освободитель, решивший, что ему девушки дворца совсем не по вкусу — так он и не обзавёлся детьми, а потом на престол взошёл внук Каусар, который убил свою первую жену за то, что она родила ему девочку. Он в принципе издевался над женщинами гарема, отчего Чимин решил забыть о существовании этого пропахнувшего горечью и обречённостью места. Может, из-за этого он и не помнил, что гарем никуда не делся, а так же продолжил существовать, как и отбор фавориток.       Лишь из-за этих знаний Чимину не хотелось, чтобы до девушки вдруг добрались и убили её, либо обесчестили у всех на глазах. Наверняка ей сейчас нелегко справиться с потерей ребёнка, так ещё и с умеренной жестокостью дамского угодника. Если бы избранница только знала, чем правитель иногда развлекается…       И здесь Чимин глубоко вздохнул, почувствовав скованность своих смелых побуждений. Он, наверное, зря отослал Минку, ведь сейчас его компания была как никогда кстати: его хладнокровие и голубой огонёк в глазах убивал всю тревогу. Мороз по коже от его божественной ауры успокаивал нервы Чимина, а сейчас, без него, он чувствовал, как его обжигает немного затхлый и тяжёлый воздух высушенной земли. Солнце продолжало всплывать в зенит, прижигая нежные альвеолы.       Поэтому он, немного пораздумав, поправляет свои ночные одеяния и откашливается от мерзости, после призывая наудачу: — Минка! — Чимин оглядывается по сторонам, всматриваясь в каменистые песчаного цвета стены, в потухшие кадила и фонари. Никто на его зов не пришёл. — Ты меня не слышишь, ведь так? — неуверенно продолжает Чимин, аккуратно и тихо ступая в сторону лестниц, ступнями осязая мягкость притоптанного шёлкового ковра. — Не ты ли меня просил отлучиться? — насмешливо бормочет появившийся из ниоткуда тихий голос черновласого узника. Чимин кротко улыбается на такое заявление, понимая, что не в силах влиять на события Дворца, и то, что ему как-то стоит изменить ближайшее будущее. — Это вне моего контроля, тем более сон как рукой сняло, а ты мне нужен для важного дела, — спокойно выдаёт Жрец, а потом потихоньку двигается к широким ступеням, прислушиваясь к стуку каблуков судьи. Его аккуратный шаг, сдерживаемый юбкой тёмных одеяний, заглушает разбушевавшееся представление в голове божества. — И куда почтенное Верховное Божество поведёт меня? — с толикой интереса произносит мужчина, спускаясь вслед за беловолосым, в ответ слыша то, чего бы не хотел. — Туда, где твоему Верховному Божеству посчастливилось побывать в своё время, — оглянувшись на Минку, Чимин с печалью в голосе подтверждает догадку судьи: — Мы направляемся в гарем Достопочтенного Покровителя.       По мере приближения к дверям спален гарема, Минка даёт понять, что не может сохранять привычное ему молчание и спокойствие, ведь вскоре ему придётся столкнуться лицом к лицу с тем, что так или иначе опорочило жизнь его близкого друга. Тем более он совсем не знал, что это за гадкое и ничтожное в своём начале место, и какие жалкие там обитают жертвы правителя. У Чимина за время их небольшого пешего путешествия назревают догадки, что всё не так-то просто, как прозвучало на словах одной из служанок. А также ему было интересно, почему сама матушка Ханан ему ничего не рассказала. Возможно, он ещё успеет поговорить с ней по этому поводу, наведавшись в гости с новым сортом привезённого из-за границ чая, новыми книгами прямиком из места, о котором лишь один Чимин грезит, пока остальные клеймят его корнем несчастий в пустынных прериях… — С тобой… плохо обращались? — вдруг отрывает Чимина от раздумий узник правосудия. — Мне правда хочется узнать, что случилось с тобой после всего того, что произошло. — Это не стоит твоего внимания, друг мой сердечный, — вздыхает божество, останавливаясь прямо перед входом в гарем. Недалеко от них расположились разморённые утренним солнцем стражники, отмахнувшиеся от присутствия знатных персон. Чимина знают все в таком ключе, что не пустить его в любой из закромов Дворца будет чистейшим нарушением. — Тебе стоит только знать, что мне повезло быстро оттуда выкарабкаться. А что было дальше… ты примерно знаешь из зала суда. Я знаю, что память тебя никогда не подводила.       Оказывается, внутри куда лучше, чем было у обоих божеств на уме. Чимин помнит это место как ободранный уголок беспризорных распутных девиц, зашуганных похабными взглядами стражников и своенравием царей, а Минка, скорее всего, думал, что это похоже на какой-то блудный дом или помост всех опустившихся до низов и бесчестия. Возможно, так оно и было, потому что никому из этих дам не было дано большего, чем той, о ком Чимину удалось узнать. И матерь Ханан никак не относилась к гарему с того момента, как вышла замуж за покойного Искандара, ведь их выписывают из этого бескультурья, тем более она никак не хотела управлять всеми этими женщинами и совсем юными беспристрастными особами, у которых не было как и выбора, так и хоть какого-то познания нормальной и честной жизни. Чимину страшно вспоминать моменты, когда даже совсем юных девочек заставляли ублажать пустынников и приучали их к «особой ласке рук». Но раньше у них не было совершенно никакого приемлемого проживания в стенах Дворца, хоть их и пытались держать в умеренной роскоши только из-за факта их «назначения». Так что то, что он увидел сейчас — ещё куда лучше, чем пережил он сам.       Чимину предстояло узнать многое: что гарем разросся из одной большой спальни в целое крыло Дворца, где наверняка было много комнат, где жили девушки вместе с немногочисленными обрезанными мужчинами, были общие комнаты, купальни и места для проведения занятий по дворцовому этикету и прочим вещам, которым девушек стоит обучать. Зал, куда мужчины зашли, был просторным и красивым — высокие потолки, настенные украшения и узоры на витражных длинных окнах. Некоторые девушки, отдыхающие на узорчатых диванах с вычурной обивкой, оглянулись на них и застыли в удивлении, не зная, как и встречать таких особ. Чимин примерно знал, что к ним должна выйти главная служанка гарема, так что первое, о чём он позаботился, это вопрос: — Преемницы, извольте узнать, где сейчас находится калфа?       Одна из девушек поднялась со своего места и аккуратно подошла к гостям, из которых было сразу видно, что один претерпевал сомнение и недоверие, а второй — безразличие. Было в Чимине что-то такое, что отзывалось в нём неоднозначными нотами-воспоминаниями. Ему не было жалко этих людей, но и приятных чувств он не испытывал. Они проживают не самую лучшую из своих жизней, но в полном достатке, нежели было столетие назад. Если так подумать, столетие назад не было ничего, чем сейчас мог бы похвастаться этот «скромный» уголок. — Я могу вас провести к госпоже, если вам угодно, — мило отзывается девушка с прибранными платком волосами и тёмными глазами. Минка немного отходит за спину к Чимину, пока тот решает вежливо с ней обменяться любезностями и пойти через зал, полностью укрытый красивым, изящным ковром. — Мы о вас не наслышаны, господа, могу ли я узнать, зачем вы пожаловали к нам в гарем? — Чимин… — тихо одёргивает его озадаченный и смущённый вниманием Минка, на что Чимин улыбается и подбирает холодную неспокойную руку в свою, сжимая так крепко, чтобы его беззвучная просьба была услышана догадливым божеством. — Вашей юной головке лучше не знать, какие люди приходят за личной аудиенцией к главной смотрительнице гарема, — легко парирует жрец и вскоре вновь переводит тему, интересуясь тем, сколько всего скрыто от его беспристрастного взора.       Вскоре они добрались до покоев, девушка впустила их вовнутрь и сама удалилась, оставляя мужчин в незнакомом им помещении вместе с женщиной в тёмном бархатистом платье и собранными в высокую причёску волосами. Она удивлённо посмотрела на Чимина, наверняка уже встречавшись с ним ранее, также на хладнокровного спутника, который всем своим видом кричал среди приглушённых человеческих фигур. — Неужели к нам пожаловал господин богоподобный? — аккуратно интересуется калфа, подходя к мужчинам и склоняя голову в почтении. — Что вас сюда привело? До вас дошли новости?.. Вам известно о том, что одна из наших наложниц, приближённых к царю, потеряла ребёнка? — Да, так и есть, поэтому мы и прибыли сюда раньше господ, чтобы обезопасить её плачевное положение. Скажите, госпожа Надия сильно пострадала? У неё есть недомогание или излишняя потеря крови? — К счастью, всё хорошо. Она пострадала духом куда больше, чем телом. Вы же наверняка знаете, какие крепкие пустынные девушки… — с горечью в голосе произносит калфа, складывая руки перед собой и поворачиваясь в сторону выхода из её комнаты, которую она делила с другими почётными служанками. — Надо было остановить этих девиц не разносить новости по всему дворцу… Даже не знаю, что теперь будет… У нас никогда не было такого, чтобы кто-то терял ребёнка… У нас, в общем, и детьми мало кто обзаводится, потому что девушки не хотят дочерям такой же жизни, как у них. А мальчиков стригут в евнухи, если это не царские сыновья или те, кто рождён не супругой… К слову о супруге Великопочтенного Иджебраила: он же так и не выбрал себе невесту, так что потеря ребёнка Надию не ставит в неловкое положение перед ним.       Минка всё это время тихонько следует за Чимином, которого повели по коридорам гарема в сторону покоев бедной наложницы. Ему неприятно каждое слово, произнесённое служанкой. — А почему Иджебраил решил обзавестись потомками, не заключив с женщиной брак? Как так вышло, что она попыталась выносить дитя? — Вы, дорогой богоподобный, ничего не смыслите о гареме… Покровителю необязательно связать себя узами брака с одной из наложниц, чтобы у них могли появиться дети… — По большей части дети, рождённые от законной супруги, могут претендовать на престол безукоризненно, согласно статьям из кодекса Сикораксы, а остальные дети обременяют положение, — тихо подсказывает судья Солнцу, на что тот познавательно мычит, останавливаясь подле служанки, что начала стучать в дверь наложницы.       В ожидании мужчинам пришлось узреть нелицеприятную сцену, разыгравшуюся между калфой и Надией, которая едва пустила гостей в свои покои. Она подговорила девушек, с которыми живёт, забаррикадировать дверь, боясь прихода как и своего господина, так и других людей. Но, возможно, как Чимин нехотя услышал от одной убежавшей молоденькой девицы, они специально закрыли дверь, чтобы та со психу не выбежала в комнату к своей конкурентке, к которой Иджебраил тоже неравнодушен. — Минка, иди за ней и узнай, — отправляет судью Чимин, отпуская его ладонь, а сам заходит в комнату к Надии, игнорируя взгляды её соседок, озабоченных появлением незнакомой, но величественной фигуры.       Надия оказалась тёмноволосой кудрявой девушкой со смуглой кожей, с тёмными глазами — в общем не сильно выбивалась из девушек. Она была в полном смятении и, кажется, дурно себя чувствовала, бредила и много плакала, забившись в угол на своей кровати, едва ли успев одеться в нарядное тонкое платье с рукавами-колоколами и вырезом на груди, обшитым кружевом и драгоценными камнями. — К ней утром отправили врача, он ей помог справиться с кровотечением. Приказал отдыхать, но она никак не успокоится. Надия, дорогая, ну что ты так распереживалась… — калфа подсаживается к ней и притягивает к своей груди за голову. На лице наложницы отпечаталась глубокая печаль и бренность жизни. Она, наверное, думала, что это её конец. О чём она в итоге и рассказала. — Покровитель вышвырнет меня из Дворца! А это вина той сучки Мурады! Это она его соблазняла на моих глазах и порчу на меня навела, чтобы я лишилась ребёнка и Покровитель не взял меня в жёны! Она прокляла моё чрево…       Чимин глубоко вздыхает и отшатывается на шаг в сторону, чувствуя глубокое отчаяние и разросшуюся ненависть. — Дорогая моя, у Покровителя может быть множество романов… — Почему он не мог любить только меня?! Почему?!       Чимин хмурится и вздыхает, осознавая, что вся любовь к женщинам Иджебраила кроется только в вожделении. Он даже не уважает свою мать, не то, что кого-то из наложниц, которые ему и не нужны толком, ведь ему уже достаточно добродетели, раз он пробился к престолу сквозь прозрачную битву с… самим же собой. Потому что его единственный конкурент в лице старшего брата, которого Чимин видел всего несколько раз по воле случая, погиб в путешествии через дюны. Возможно, это дело рук Покровителя — ему не дано это занимательное знание.       Вскоре он чувствует пристальный взгляд на себе, отчего вздрагивает, скидывая наволочку мыслей с головы, обращаясь к разгневанной наложнице, завидевшей в нём недоброжелателя. — А вы кто такой! Неужели ещё один, кто будет мутузить меня?! — Дорогая, вас били?! — в испуге интересуется калфа, перебивая как и наложницу, так и опешившего божества. — Вы тоже наложник Великопочтенного? — вдруг спрашивает она, нанося Чимину тяжёлый удар по духу. Такие выражения колыхали его душу, хоть лицо оставалось беспристрастным и задумчивым. Его мятеж выдало обжигающее свечение в груди, просочившееся через тонкую ткань спальных одежд, которые он так и не соизволил поменять на выходной наряд. — Нет, Надия, я не наложник, и мне нет повода издеваться над вами, — опровергает все выдумки Чимин, отводя руку за спину, как и взгляд в сторону, не выдержав тяжёлого обиженного взгляда девушки. — Я наоборот прибыл сюда по чистым соображением совести, чтобы отдалить вас от Иджебраила, чтобы он не посмел расправиться с вами. Да и в принципе… для Дворца худо, если есть дело до гарема, как и громкие слухи. Всё должно быть заперто здесь, и то, что вы отправили служанок драть глотки с новостями, поднимая на уши всю знать, непозволительно. — Нам очень жаль, господин богоподобный… мы будем впредь осторожны в наших решениях… — Довольно, — Чимин отмахивается, вскоре возвращаясь к убитой горем и ревностью девушке, присаживаясь на край кровати. — Оставьте нас вдвоём и приставьте охрану к покоям, чтобы никто не смел зайти, кроме господина в чёрных одеяниях.       Так женщины и поступили, слушаясь его приказа. Хоть Чимин и предполагает, что его царя ничто не остановит, чтобы ворваться к ним, но отсрочить этот удручающий визит он планирует из выгоды обезопасить и самого себя, имея под рукой судью вместе с коробом информации, который вернётся к нему с минуты на минуту. — Поговорите со мной, Надия, — просит девушку Чимин, держа руки на своих ногах. Он не видит смысла касаться незнакомцев, неуверенно изучая их взглядом, надеясь приблизиться к «истине» каждого повстречавшегося ему образа. — Расскажите мне, что с вами случилось. Я помогу. Ведь это мой долг.       Девушка сначала не решается, копается руками в подоле своего платья, а потом в скомканной простыни, прежде чем неуверенно выдать: — Достопочтенный покровитель незадолго до своей коронации заметил меня на занятии у танцовщиц, сказал, что я словно богиня, спустившаяся с облаков прямиком к нему. Он обещал взять меня в супруги, и я поверила этому наглецу, предалась телом, а потом он пропал после коронации, словечком ни обмолвившись… Поди-ка всё это время ублажал эту стерву Мураду… а ведь она, плутовка, стелилась перед ним и чуть ли на пороге гарема не отдавалась ему, оголяя свою дряблую и некрасивую грудь! — истерично вскрикивает та, хватая Чимина за плечо, будто тот хотел соскочить с кровати и убежать от неё. — Представляете, как это мерзко?! Я должна быть его супругой, пока он позволяет себе изменять своим обещаниям! А если бы у меня появился от него ребёнок, ничего бы не могло нам помешать, ничего! Но она… она прокляла меня… — Эта девушка… издевалась над вами? — тактично интересуется Чимин, спокойно отрывая руку наложницы от себя. Со вздохом та соглашается, показывая синяки на ногах, которые заставили Чимина со свистом выдохнуть и попросить её накрыть их подолом обратно. — Калфа знает? — Нет… до сего момента не слышала. Я ничего ей не говорила, хотела сохранить всё в тайне, пока сам покровитель не заявит об этом лично… Я хотела сохранить всё до момента, как меня заберут отсюда в свои новые покои, и тогда надо мной не будут смеяться, что я мечтаю о невозможном… А ведь мне могло так свезти! А теперь что? Только если в могилу сведут… все будут знать, что я не смогла выносить ребёнка самого царя…       «Всё равно лучше, чем прославиться несмываемым титулом личной царской шлюхи, а потом пожинать плоды потомков, которые не видят дальше своего носа…» — невольно сравнивает про себя Чимин, также соглашаясь с помыслами несчастной. Всё это нечестно и до жути разочаровывающе. — Наверное, вы слишком много позволяли себе волноваться и заниматься уморительной работой, почему это и произошло. Вам стоило сохранять своё тело в спокойствии и есть досыта. Но не спешите сводить себя в могилу. Я не позволю Иджебраилу наложить на вас руки. — Чимин! — в комнату врывается Минка с несвойственным ему нервозным состоянием. Он беспокойно подходит к поднявшемуся божеству, хватает его под руку и выдыхает, переводя дыхание. — Больше никогда меня сюда не приводи… Я узнал кое-что про Мураду. Она едва ли посещала покои Иджебраила. Как говорят, она фаворитка и… по всей видимости, невеста. Её не сильно жалуют, но слухов она не распускает. Одна служанка созналась, что Мурада и правда била госпожу из-за злости и срамных речей, которыми её откормили сполна. Так что недуг Надии, вероятно, мог случиться по её вине, но не из-за порчи. Но… Надию недавно толкнули, отчего она ударилась животом. Мурада этого не делала.       Девушка в это время нервно теребила волосы, смотря на мужчин нечитаемым взглядом. Чимин оглядывается на неё и вскидывает брови, задавая следующие вопросы: — Так вы на самом деле никому не рассказывали о своей беременности?       После постыдно склонённой головы Чимин всё понял. К сожалению, ей приходилось врать так часто, что теперь она боится обронить лишнего, даже самого важного. Но Солнце Пустыни знает, что это такое — не первый год среди людей отживает, наловчился что-то различать как по глазам, так и по дрожащей глотке. — Большая часть гарема не знала её даже в лицо. Так что о ребёнке и о тесной связи с покровителем некому было знать, пока она сама не стала кричать об этом на каждом углу. А слухов тут много и без того. Так что всё обстоит куда хуже: Мурада — возлюбленная Иджебраила, а Надию по неосторожности наполнили семенем, и царь в особом бешенстве при личных встречах мог бить её, чтобы она лишилась ребёнка. — Словно в гудящем пчелином улье, не так ли, мой неразговорчивый друг? — с каплей нежности поддразнивает судью Чимин, оставаясь неизменным. — Ты хочешь провести здесь весь день? — со страхом в глазах уточняет Минка, на что получает неоднозначный ответ. — Я хочу дождаться, пока сюда попытается добраться этот душегуб, чтобы намекнуть ему о том, что его ждёт. — Ты считаешь это проблемой, которая стоит твоего внимания? — после того, как Чимин с пожизненно уставшим и измученным взглядом посмотрел на друга, говоря этим о своих отважных (и слегка отчаянных) побуждениях из-за долга и чувства, что однажды побывал в этой шкуре, Минка смиренно соглашается с выбором. Судья оборачивается к девушке, чтобы задать ей вопрос: — Если вы не хотите оставаться в гареме, мы можем устроить вам спокойную жизнь за пределами дворца, чтобы вам не пришлось вынашивать свои страдания среди всех этих людей. Но знайте, что это единственное одолжение, которое мы можем вам сделать, чтобы избежать плачевных последствий.       Та тут же отказалась от предложения. Наверное, она что-то да знала, раз не захотела отречься от гарема. Её бы не отпустили, в худшем случае бы наказали. Да и к тому же она приложила много усилий для того, чтобы запутать Жреца, и ведь он мог поверить ей на слово. Только вот от рассудительного Минки ничего не укрыть — судья на то и судья. Теперь Чимин не знает, что и делать, если любой неосторожный шаг символизирует казнь или пощаду изгнанием, где прежней жизни девушка бы не сыскала, и пришлось бы возиться попуском где-то в трущобах, подбирая про себя жалкие слухи. Хотя она даже не виновата в том, что произошло. Странно осознавать, что именно в такой момент начали происходить все странные вещи во Дворце. Мурада тоже получит по заслугам, она от этого никуда не денется, да вот и с правителем тоже надо что-то сделать, хоть Чимин и понимает, что на это он совсем не повлияет, как и Минка, который в неведении прожил столько подобных ситуаций. Всё окажется пустым звуком, как и существование бренного бытия Верховного Жреца, борющегося непойми за что.       Чимин продолжает размышлять. Ему стало думаться о прошлом, с которым он желает расстаться уже с век. Воронка гнетущих чувств практически засосала Жреца, но Минка не удерживается от новых подозрений, позволяя себе сказать куда больше, чем привык слышать от него друг. — Чимин, а что, если Иджебраилу доложили специально, чтобы у него был основательный повод распрощаться с этой «случайностью»? — не успевает мужчина договорить, как тут же в дверь прилетает глухой удар, за которым прячется звонкий голос. Как гром среди ясного неба под дверью заявляется ожидаемый гость, который отчаянно борется за своё право ступить за порог, но Чимин не разбирает слов, только вытянув шею в мнимом интересе. — Думаю, — отвечает он на подозрение Минки, — что вполне может оказаться горькой правдой. Но мне нечего сказать за справедливость, когда единственный из нас, наделённый таким даром, это ты, — и отступает назад, закрывая тело сжавшейся девушки. — Окажи мне услугу прямо после того, когда мы разберёмся с этим. — Ты же не заставляешь меня влезть в драку? — настороженно интересуется Минка, делая несколько шагов в сторону дрожащей от ругани двери. Чимин ничего ему не отвечает, даже не представляя, что их ждёт. В конце концов, дальше догадок у него не строилось. Он бы не позволил себе поднять руку на кого-то без пригласительного жеста на дуэль. В прошлый раз, когда ему удостоилось обрушить на правителя удар клинков, он сделал это из-за чувства опасности и принципов. Сейчас ситуация может принять абсолютно другие обороты, и, к сожалению, он несколько беспомощен, и его голые руки не смогут остановить натиск властителя. — Да какого чёрта вы себе позволяете?! — доносится до ушей мужчин, как и лязг металла, а затем и то, как слетает замок и громкий толчок, отворяющий дверь с невероятной силой. Лицо мужчины, недавно постигшего свою кару, искривлено в злости, пунцовые щёки, горящие огнём свирепые глаза и оскалившийся рот. Но когда он замечает Чимина на пару с узником справедливости, то меняется в лице, натягивая полную замешанность и насмешку. Как бы он ни клялся в своих обдуманных помыслах в момент истощённого разума, его издевательское отношение к Верховному божеству никогда не поменяется и останется глубоким отпечатком на лице покровителя. — Лучше вам не делать опрометчивых действий, — предупреждает Минка, поднимая руку в сторону правителя, также магическим порывом захлопывая дверь за ним, обдавая затылок пылью. — Так это вы, господин Верховный Жрец? Что ж вас сюда привело? — «Неужто родной запашок?» — так и кричит его взгляд, на что Чимин лишь вздыхает и качает головой, скрывая силуэт наложницы широким рукавом спальных одеяний. — А вас? — нагло наступает божество. В его голосе едва просачивается робость. Сложно заметить, но и исключить невозможно.       Покровитель хмыкнул. Не то что бы это заставило его задуматься над ответом, потому что всё было ясно как день: ему нужна была наложница. Мужчина одёрнул тёмную майку, скрывающую перебинтованную грудь, хранящую на себе два непримечательных шрама, оставленных Жрецом, махнул головой, чтоб сбить с глаз съехавшую повязку, удерживающую причёску, а затем раскинул руки в стороны, делая несколько осторожных шагов в сторону Чимина. — Не каждый день служительницы гарема разносят вести по всему Дворцу, пытаясь найти хоть одну вельможу, а может быть и самого меня… — произносит Иджебраил, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки около Чимина. Его взгляд упал на шелохнувшийся комок за спиной божества, а затем с уст царя начинают слетать следующие слова: — Разве мог я отставить эту сладкую душу без внимания, в особенности, когда малышка Надия пережила такую ужасающую потерю…       Чимин вздыхает, чувствуя, как неискренне делится с ними достопочтенный, а потом смотрит на Минку, отчеканившего каблуками несколько шагов, настораживая пустынника. — Зная, чем прославился ваш отец, я бы попытался сделать всё, чтобы вы сюда и шагу не ступили, — Чимин приподнимает нос, поворачиваясь телом так, чтобы взгляд Иджебраила не добрался до запуганной девушки. Она дышит тяжело и нервно, а иногда вовсе не дышит, и вот кажется, она и сама готова прыгнуть в лапы к покровителю, обольщённая его «любовью», но и страшится, осторожничает и плачет от своей душевной кончины. — А разве мы похожи? — удивлённо спрашивает Иджебраил, подкрадываясь к Чимину ближе и ближе, пока бог не чувствует разгорячённое тело подле себя. — Мне удостоилось заметить, как вы изменились в лице при виде меня, — фыркает Жрец, ловя юркую руку Иджебраила, который чуть не схватил его. — Так что кто вас знает, что случилось бы с ней, если бы меня здесь не оказалось. Вы, небось, сильно опечалены, что ваше дитя не смогло явиться на свет? — Конечно, это ранит мне сердце… — разыгрывает покровитель, качая головой. Но его глаза пусты и безразличны. Что он хочет сделать — Чимин не знает, но внутри кувыркается тревога, и он держится наготове, чтобы прервать любой дебош, который может обрушиться на них всех. По крайней мере, сзади царя стоит Минка, который может своими чарами разоблачить намерения мужчины, устроить ему допрос, да и попросту хлестнуть по голове, чтобы не распускал руки. — Если вас это действительно беспокоит и вы пылаете чувствами к Надии, возьмите её в жёны и удостойте её всем, что даст ей возможность родить вам наследника.       В этот момент взгляд Иджебраила стал тупым, ненадёжным. Он нервно оглянулся на девушку, на секунду вынырнувшую из-за Чимина. А потом перед глазами снова появился Чимин, грозно нацеленный на него. — Мне, наверное, как Верховному Жрецу, стоит доложить вашей достопочтенной матери о девушке, пусть она обеспокоится этим вопросом, если даже у вас не хватило духу рассказать о своих поползновениях в гареме. А Надии, прежде всего, надобно поведать, где же вы были… — Лучше замолчи, червь, — тихо шикает Иджебраил, вырывая руку из захвата и припечатывая её на боку Чимина, с силой отодвигая в сторону. К сожалению, сил у Чимина не так много, чтобы совладать с напором, и он оступается. Но Надия спрыгивает с кровати и оббегает мужчин, избегая потянувшегося за ней Иджебраила, прячась за опешившим, но не подавшим виду Минкой. Он любезно прикрывает её, смотря в глаза осуждённому недавним временем.       Покровитель со вздохом вопрошает следующее: — Вам, господа, лучше не пытаться уличить меня в чём-то… Я всего-то лишь пришёл проведать мою душу, успокоить. — Хотите успокоить её тем, что у вас есть фаворитка и вас совсем не интересуют интрижки, которые иногда даже заканчиваются этим? Думаете, после такого вам будут верить сами боги? Сколько ударов вы нанесли ей, чтобы она стала истекать кровью вплоть до того, чтобы лишиться дитя? А где вы и с кем были всё это время? Какое божественное тело на вкус? — не сдерживается Минка, грубо отпечатывая каждое слово в голове правителя. Надия позади него ахает в неистовом удивлении, отпрянув от холодной ауры судьи. Чимин стоит неподвижно, терпя руку царя на своём теле. Вскоре она пропадает. Как и весь пыл Иджебраила. Он оказался не в самом приятном положении дел, и это его злит. Он пышет ненавистью к божеству, но ничего не может ему сделать грубее, чем просто плюнуть в ноги и снова оскорбить, зная, что ничего за это не будет. Но он не делает и этого, лишь нервно, обиженно улыбается, скрестив руки на груди. — И что вы мне прикажете, господин Верховный Жрец? Вот настолько я пал в ваших глазах, что не могу даже с кем-то уединиться и поведать о своих чувствах? — Мне стоит говорить вслух о том, как однажды мне пришлось испытать это милое и чувственное уединение с вами? Не знаю, что испытала эта девушка и сколько девушек вы также соблазняли, но мне на собственной шкуре хватило этого знания, так что я не оставлю вам выбора между тем, что вам делать. Поэтому извольте уйти отсюда немедля и сделать всё, чтобы эта девушка больше не удостоилась вашего внимания.

— ☽ —

— Оказывается, литература в Альниламе такая славная! — восклицает с восторгом Ханан, перелистывая тоненький роман, который первым же стащила из небольшой стопки, связанной шёлковой нитью. Чимин же сидит напротив госпожи, подпирая голову рукой. Они расположились у него в кабинете, где также было много книг и документов, с которыми по большей части разбирались теперь другие люди, но в библиотеку повести женщину Чимин не мог, как и отлучиться от своих обязанностей, поэтому остановился здесь. Ханан попивает привезённый чай, смакует и наслаждается строками книги, удовлетворённая компанией божества. — И почему ж раньше никто не отправлял эти складные романчики к нам в Сикораксу? Такое удовольствие, и так не похоже на местный стиль! — восхищается та, продолжая нахваливать книгу. Чимин тихо соглашается с ней и сам едва ли прикасается к пиале с чаем, расцветающим приятным ароматом. Травы успокаивают, убаюкивают, и Чимин не может бороться с навеянным на него сном, ведь утро выдалось у него жаркое, как и ночь — бессонная. Матушка это заметила не сразу, а как заметила, то поинтересовалась, но Чимин не удостоил её ответом. — Ну что же вы такой хмурый, Чимин, душа моя? Вас ваш любезный друг обидел? Или сын мой учудил?.. Расскажите, не таите от меня!       Чимин вздыхает и откладывает некоторые письменные принадлежности в сторону, а также закрывает курильницу крышкой, отмахиваясь от ароматов. — Всего понемногу, госпожа. Сегодня оповестили о потере ребёнка, все думали, что невеста покровителя потеряла… — Но Мурада не была беременна, как же так? — тут же озадачивается женщина, приглаживая прядь причёски. Она непонимающе смотрит на уставшего Жреца. — В чём и была суть. Иджебраил по воле или неволе обрюхатил другую, пока те были в неведении, а потом приложил руку к тому, чтобы избавиться от ребёнка, а Мурада осрамлена слухами от этой молодой госпожи. Её практически убили, но я постарался всё исправить. Скорее всего, они обе понесут наказание, а вот что будет дальше — не моя забота. Я устал разбираться с тем, что делает покровитель, так что если он захочет обесчестить себя пуще прежнего, то пускай погрязает в этой бескультурщине дальше, и только пусть попробует попросить у меня благословения…       Женщина, задумавшись, качает головой: — По всей видимости, от вас он благословения не сыщет, но и просто так дело не оставит. Наставлю вас на то, чтоб вы обеспокоились о своей безопасности. Уж мне ли говорить об этом, но вы совершенно уязвимы. — Странно жить среди этих стен, не зная, кто я такой. А вот даже если все будут во мне узнавать Верховное Божество, никто даже не догадается, в каком плену я нахожусь. И это даже хуже, чем отбывать в темнице. Как бы я не хотел взять верх над делами самого Покровителя, удаётся мне это с большими трудностями, потому что я всё равно останусь серой тенью, обычным сановником подле дражайших господ-повелителей, если не кем-то много ниже по званию, или советником. Всё-таки участь марионетки от меня никуда не денется, как и то, что я продолжу прославляться своей «удачей», раз до сих пор являюсь неуставным фаворитом. — Да уж… вечный кошмар, который преследует вас из года в год, даже после того, как мудрец Кавим спас вам жизнь своим милосердием, — соглашается раздосадованная госпожа Ханан, складывая книжку и оставляя её на столике. Они долго молчали, но голос матушки растормошил усыпающего Чимина: — Может, я смогу вас развеселить чем-то другим? Устроить вам вечер? — Если можете, устройте мне тихий час, этого будет вполне достаточно, чтобы я был вам премного благодарен. Выпейте ещё чаю и подите в свою обитель, не забудьте мой скромный подарок, иначе наше время разлуки будет убивать вас день за днём.       «У меня слишком много работы». И это отводит все придавания счастию как можно дальше, огораживая божество от внешнего мира. Вот так он и грязнет в делах дворцовых, не замечая, как вокруг него вьются слуги, молчаливый судья и весточки о других богах, которых он едва знает.