Звездочёт

— Дитя моё, Жемчуг, подойди ко мне, — попросил старческий голос, и жрец обернулся на наставника, готового излить ему свою последнюю волю.       Юноше до сих пор сложно принять, что он высасывает из своих учителей годы жизни, взрастая не только телом, но и умом. Так что он робко подошёл к мужчине, чтобы принять от него науку и попрощаться. Возможно, это должно было укрепить его воинский дух, но внутри души, осознавая, жемчужное дитя глубоко страдало, с трусцой смотря на своих оставшихся учителей, которые вскоре оставят его одного за престолом, и он войдёт в свои полномочия с полной силой. — Я сделал всё, что смог, и надеюсь, что ты будешь храбрым и мудрым воином, и твоё государство не канет в небытии. Не забывай о своём предназначении и храбро стой за Альнилам, чего бы тебе это ни стоило. Ты жрец, ты бог, у тебя в руках ленты водопадов и прекраснейший водный город. В тебе великая сила, — прокряхтел мужчина, едва стоя на ногах. Он посмотрел на возмужалого юношу, чьи волосы аккуратно лежали прядями на плечах, а потом вздохнул и вывел: — У тебя дар Правды, благословение узников войны с именем Алфаскар и жизни и смерти с именем Хаят. Так что без труда выстой этот город и дай ему справедливое начало, чтобы никакие пустынные боги не посмели обуздать тебя и низвергнуть. — Клянусь и преклоняю колено во истину Альнилама, — прошептал безымянный, опускаясь перед своим учителем, чувствуя сухую морщинистую руку на лбу. Пальцы надавили на центр лба, впрямь под тяжёлым головным украшением, а потом по телу растёкся жар знания, влитая сила затрепетала, словно готовая посягнуться на целый мир, и юноша терпел и не поддавался желанию ринуться вперёд, чтоб успокоить нервные ноги, потряхивающиеся от наполненной учителем подати. Как и всегда, всё закончилось истлевшим трупом, пеплом разлетевшимся по залу, увенчанному пышными цветами и запахом соли.       Жрецу было сложно принимать это. Но это его участь. И он смело её пытается принять, даже не представляя, что может произойти, если он оступится хотя бы раз. Он себе такого никогда не позволял, посчитав, что воинственное загадочное хладнокровие и решимость — единственное, что может подпитывать его божественную ауру, и с тех пор после этого решения никакая тоска или страх не смели появляться на глазах у поданных и служащих, как и на глазах его компаньонов в виде двух узников Сикораксы, которые по случайным обстоятельствам стали его подручными. К сожалению, он узнал это только сейчас, ведь доныне не слыхал от своих учителей ничего, связанного с другими узниками, которые осмелились отречься от самого Бога. И жрец даже представить себе не мог, каково приходится жителям государства, которое воля небес разорвала на два клочка. Ему было это неведано, и в общем — он был не против ничего не знать. Как сказали его преподаватели: о Сикораксе, с которой он должен ютиться в течение следующих веков, знать он ничего не должен, кроме как имени Верховного Жреца и того, что он проклят, как и его священная земля. Кто-то вскользь даже рассказал, что когда-то воину придётся пойти на песчаный город войной, чтобы достичь правосудия.       Но об этом он и думать не хотел, потому что защищать — это держать строй, а не направлять на верную смерть в самую гущу несправедливых пререканий незнакомых божеств и беспощадных людей.       Юноша прошёл в свои покои и скинул с плеч распущенные волосы вместе с заплетёнными тонкими косами, как и с головы все отягощающие его украшения. Был глубокий вечер, и он не собирался никуда идти, тем более смотреть он не знал на что. Кто-то, кто помогал ему с управлением, сам следил за потоком немногочисленных беженцев с разных клочков дюн, тающих в небесах, и людей в оазисе было очень мало, как и строений. Были только воды, бьющиеся об озёра, да его Дворец, за которым едва находилось кому ухаживать. Несомненно, жрец родился не в полном одиночестве: у него было с десяток учителей, два отрёкшихся узника и несколько человек, никак не относящихся к его породившим. Они были привязаны к этому месту точно так же, как и Верховное божество к своей Сикораксе. Вдруг вспомнив их встречу, он с глубоким грустным вздохом опустился на перину, подкладывая под голову валик. Он уставился в расписанный полоток комнаты, думая о том, как же дожить этот день, обрекая себя на мысли о смерти наставника, о помятых одеждах и обузданном злым роком путнике. Глаза уже хотели наполниться влагой сожалений, но в дверь постучали, а затем вовнутрь проник теперь не просто его помощник, а узник, совсем не считаясь с приказами жреца. А он много раз просил воинственного Алфаскара не беспокоить его после занятий. — Что с твоим лицом?! — грозно фыркнул воин, подходя к ложу жреца вплотную, врезаясь упругими бёдрами в перину. — Между прочим, под твоим задом самый дорогой матрац, а не пыльный и убитый временем тюфяк, воняющий стухшими овощами. О чём думаешь? — Ни о чём, — отговорился жрец, отворачиваясь от незваного гостя в надежде, что ему не придётся оправдываться за свои переживания, которые он хочет игнорировать во благо своей страны. — Уходите, Алфаскар, мне не о чем с вами… — К твоему сведению, меня не подпускали к тебе с того дня, когда ты встретился с этим противным и глупым божком. Если этот… этот… — воин запнулся несколько раз, прежде чем оставить попытку произнести его имя, — сказал тебе что-то, и я проникнусь этим знанием, ему несдобровать! Что он тебе сказал? — Вы имеете в виду почётного гостя, которого я принял на днях? Извольте. — И когда только в твоём понимании изгнанники небес стали почётными гостями? Да ты даже запахи не чувствуешь, а от него за версту несёт гаремным смрадом и отчаянием. Такой жалкий и самонадеянный… — Не думаю, что бывшему подчинённому узнику позволено так отзываться о самом Верховном Жреце. Утолите свою жажду злости, он вам совершенно ничего не сделал даже для того, чтобы набрасываться на него с самого порога. Вот так встречать гостей мы не должны, если хотим получить высшее благословение. Тем более я правитель. — Тем более ты правитель! Правители так себя не ведут! Так что он тебе сказал? Отчего ты поник, как излупленный? — узник войны громко прошагал к окну, уставив взгляд в небесную даль. — Почему у меня нет имени? — повернувшись на спину и сложив руки на животе, задался вопросом безымянный жрец, не желая сознаваться. На деле безымянность его не так сильно волновала до вопроса самого Солнца Пустыни.       Узник войны застопорился и не нашёлся ответом. Он задумчиво опустил взгляд и скрестил руки на груди, будто бы всерьёз взявшись за этот вопрос. Но Жемчуг знал, почему ему не дали имени, не нарекли как положено: у них не было времени. Или божество было похоже на благородное деяние небес, совершенно не походившее на пустынных людей. Его сложно было назвать даже потому, что он неестественно странно выглядел, хоть и ясно, что как воин. В его руках власть над Альниламом. — Я не могу подобрать ни одного имени, которое тебе подойдёт! — разозлился мужчина и почесал голову. — Мне нравится, как зовут Бога. — Митра такое же пустынное имя, как и все… — изумился тот, оглянув застанного врасплох юношу-жреца. — Или… его звали как-то по-другому? — сощурив глаза, воин бурил взглядом правителя, заподозрив что-то неладное. — Мне привиделось кое-что, пока мы прогуливались, и его звали совсем не так, — тихо произнёс жрец, усевшись на матрасе, и свесил ноги на холодный каменный пол. Он выглядел не так, как хотел бы предстать перед своими подчинёнными и всем государством. Ему неловко осознавать, что сейчас он уязвимый и нервный юнец, склонивший от стыда голову перед опытным узником. — А как его могли звать, как не Митра?! — удивился Алфаскар, фыркая, что есть мочи. — Что-то явно не местное… Возможно, что-то напоминающее несколько имён других узников или, быть может, что-то дальнее-дальнее… Но я помню только то, как он… неважно, но я знаю точно, что хочу такое же имя. И, наверное, он бы смог меня назвать, если бы я не отказался… — Ну и хорошо, что отказался, — вскрикнул мужчина, надувшись от негодования. — Нашёл, на кого ровняться. Не занимайся ерундой, жрец, а сделай-ка себе одолжение, что ничего общего с этим жалким отпрыском иметь не будешь!       Юноша задумался над его словами, но указаниям не последовал: ему это казалось крайне неуважительным к господину, который когда-то повелевал им. Узники, по его скромному мнению, должны почитать высшее божество несмотря ни на что. Но Жемчуг волновала причина, по которой эти два смелых узника отреклись от Митры. Он совсем ничего не знал об этом. — А почему вы… решили перейти на мою сторону? — поинтересовался наивно жрец, поднимаясь с места и шагая к воину, вставая впритык. — И почему вы хотите, чтобы я не вставал на сторону Сикораксы? — Потому что это величайшее оскорбление, которое могло выплюнуть это «светлое» звёздное дитя, — некрасиво коверкая, проговорил Алфаскар, дыша не то огнём, — если бы ты только мог увидеть своими глазами, что породил этот «благородный» муж, чему он подверг всё государство, то здесь, — мужчину ткнул в висок божеству, надавливая с такой силой, что голова юноши чуть склонилась, — не было бы даже мысли о том, что это чудовище право. И ты бы не встречал его с почестями, которых ты его удостоил. — А почему вы мне не расскажете? — настоял жрец, но узник войны улизнул от ответа, отмахнувшись от него с фразой «рано тебе что-то понимать в политике богов», и ушёл к дверям. — Так и имени мне… не дадите… — А какое ты хочешь? Разве я похож на того, кто имена направо и налево раздаёт? — устало и раздражительно пробормотал тот, отталкивая дверь, чтобы покинуть покои жреца. Всё равно удостоверился, что с этим всё в порядке.       Юноша многозначительно промолчал. Его желание никак не изменилось. Отчего-то он хотел, чтобы его звали так же, как Верховное Божество, хоть и сердце кровью обливалось, и злость покусывала ступни от воспоминаний. И он не понимал, почему не может стерпеть эту пытку, когда их личная встреча показалась Жемчугу благословением. — Вот молодежь пошла… всем экзотику подавай… Даже этот чёртов врачеватель небесный выбрал себе имечко… — А как его величают? — тихо спросил бог, смотря исподлобья. — Чису его величают, господин, — вздохнул мужчина, оперевшись со скукой об косяк. Его слегка подпирала дверь, но он этого не чувствовал. — Глаза у вас одинаковые. Кажется, даже у Митры или как там его зовут, такие же. Ну, ну что с тобой связано… жемчуг, вода… блеск… Блеск! — тот хлопнул в ладони, разнося звонкий звук по покоям божества. — Но разве это имя? — изогнув бровь, божество скрестило руки в протесте. Алфаскар рассмеялся. — Да не это имя, шкода, — по-доброму отозвался тот, качая головой, — Юнги. Вот имя. Нравится?       Тот лишь кивнул головой, задумавшись о том, что только что услышал. Он хочет, чтобы его звали именно так? Узник оставил его одного, кинув на прощание несколько словечек.       Теперь у жреца есть имя.

— ☽ —

— Господин, но почему же я чувствую горечь и жар, когда дело заходит о самом Солнце Пустыни? Почему я пылаю ненавистью к тому, с кем дела не имел никогда и ненавидеть не должен? — А кто сказал, что не должен? — удивлённо спросил учитель, сложивший руки за спиной, посмотрев на Юнги, восседавшего около него за столом для каллиграфии. Кисть тут же оказалась на подставке, с кончика потекли чернила, узором расплываясь по гладкому дереву. — Я, — ничего не подозревая, заявил жрец. Он с уверенностью считал, что ничего подобного не должно быть в его сердце. — Разве это правильно: ненавидеть божеств? Почему я должен ненавидеть его? — Потому что так велели твои создатели… — задумчиво пробормотал учитель, даже не зная, с чего на божество нашла такая мысль. — Но я… не могу его не любить, — негодующе сказал Юнги, встряхивая бумагой перед своим лицом, расправляя законченную рукопись. Ему было куда расти в искусстве письма, но шаги он делал большие и верные, ведь раз за разом получалось всё изящнее, тоньше, красивее и опрятнее. — Почему мне должен быть писан закон? Солнце ведь… ничего плохого не сделало? — Дорогой мой ученик, этого мне знать не положено, как и тебе. Может, когда-то такая истина и до тебя дойдёт, но я считаю, что идти против создателей твоей благословенной души глупо, но и слово твоё указ, и правда твоя. — Значит, Солнце не угодило моим создателям, раз они решили, что я должен невзлюбить его? Но он мне ничего не сделал… — Ты встречался с ним? — немного напористо поинтересовался учитель, заподозрив в словах господина странную дрожь. — Если видел, не таи! — Он приходил ко мне сыскать пристанище. И мне было страшно, что разум воспылал ненавистью, но голос его был сладок, как и движения бескорыстны. Он был слаб и лёгок, как лепесток, и разве он мог сделать что-то смертельно больное всей стране, когда его белое лицо воспевало мир?.. Я не хотел бы питать к этому божественному светилу хоть каплю неуважения или горящей злости, что жрёт меня с каждой новой думой. — Душа твоя податлива. И повелитель узников нежен как золотистые облака. На всё своя воля, и ты можешь порубить на корню это чувство, если хочешь воспеть любовью. Но ты должен знать, что вы два разных берега одной большой реки, и лучше её не переплывать. До Митры тебе далеко, и Митра к тебе не должен подступиться, как бы не играла песня. Держись подальше от истории этого божественного создания, если хочешь, чтобы Альнилам стоял… Если будешь совестным и чутким воином за престолом, то вскоре обретёшь народ ликующий, храм воспевающий и библиотеку священную, будешь писать историю, науку давать, как и я сейчас тебе науку даю.       Всё будет хорошо. Помалу-повелику начнётся путь новой частички земли, запрятанной в глубине золотой пустыни. И вода будет нежно биться о скалы каньона, и песок будет россыпью скользить водопадом, как подобает воде, текущей с самих небес, обрамляющей царствие радужным блеском. И Юнги во главе поведёт за собой переселенцев, принимая их с распростёртыми объятиями. Пойдёт экономика в гору, культура встанет, прольются песни, и кувшин вином заплещет, и искусство с небес упадёт на талантливых.

— ☽ —

      Юнги бы хотел никогда не иметь возможности видеть прошлое или будущее незнакомых ему людей и больно знакомых божеств. Ему страшно смыкать глаза, зная, что во сне будут реветь кошмары и драть его заживо, снимая нитки плоти до костей жуткими чужими воспоминаниями. Правителю бы только одного хотелось — спокойного сна, тёплых рук и плавного течения вод, правления без осечек, обычной рутины, от которой ему не устать. Но вопреки всему в его памяти врезаются отрезки чужих прожитых лет, которые пеленой перед глазами встают и жить мешают.       Первое, что заставило его испугаться сильнее, чем он мог себе представить, — это встреча с Верховным Жрецом, который заставил не только сердце забиться в гневе, но и мысли сжаться от страха, испытанного при встрече. Он, по всей видимости, будучи юным, должен был отречься от мысли почитать сверженного, позволить скрытому под маской стражника Алфаскару вспороть ему горло и дать убежать восвояси, но вместо этого он увидел то, что не дало ему убить зажатое болью и скорбью одинокое существо, едва горящее, едва тёплое.       Статная фигура перед ним не просто скрючилась от боли — она была вся в крови, и глаза дикие, как будто он был в такой опасности, которая вела за собой плутовку-смерть. Вокруг не было видно ничего, кроме песчаного урагана, и людские фигуры падали замертво, а лицо бога было таким жалким, бедным и сморщенным от боли, и губы дрожали, открываясь и закрываясь. Он ничего не мог сказать, только иногда выдавливал из себя звуки, похожие на стон издыхания. Пальцы ползли по лицу, закрывая глаза, а затем чернота полезла через его тело, пронзая тонкими иглами, срезая одежды, вырывая волосы с украшениями и царапая некогда идеальное лицо. Взгляд был бешен, напуган, никого рядом не было. Была только музыка смерти и ураган, сносящий всё со своего пути. И много крови, следами пропадающей в полном мраке, начиная от фигуры Жреца.       «Я правда умру?»       «Это моя смерть?»       «Разве я заслужил её?»       «Почему я не чувствую своей головы? Её больше нет? А где руки? Как я иду… Где моё тело, мои глаза, мой голос?..»       «Разве я сделал кому-то больно?»       Крик. Оглушающий, ненавистливый и отчётливо страшный вопль. А затем ничего. Ничего не было, будто взорвалась звезда, оставившая после себя чёрную дыру, поглощающую в себя всё на своём пути. А его путь лежал к тому, что он наверняка любил. Если это были люди… что с ними случилось? Поэтому появился он, Жемчужное дитя по имени Юнги? Что таит в себе это видение?       А затем Юнги узнал, что его приближённые — узники. После той встречи он не видел мужчин несколько дней, и когда к нему заявился воин, надавив вопросами бренными, Юнги приснилось ещё одно видение. Кажется, это был один небольшой шаг к тому, почему он ушёл от Жреца. Он помнит смутно, будто это очередная бредня, но что-то ему подсказывало, что совесть богов нечиста. Он чувствовал, как пылала ненависть Алфаскара к Митре, и он был крайне разочарован всякий раз, когда Юнги до сего момента расспрашивал его о божествах, чтобы быть в курсе всех дел и знать, как к кому подступаться в любой подвернувшийся случай.       А в последнюю очередь, буквально минувшей ночью, он увидел сон о Хаяте. То, что заставило его бежать из Сикораксы. Это пожар. Всё, что было в видении — это огонь, жадными языками вылакивающий все силы и жизнь из подверженного катастрофе места. Это был порт на границе Пустыни, с той стороны, которая оказалась отсечена от города Альниламом. Он горел, горели заживо люди, и никто не мог спастись. Лицо златовласого мужчины было покусано пламенем, щёки были сожжены, опалены, как и одежды обуглены. Он, неся свои свитки, пытался вытащить несколько детей из порта, едва находя в пристанище лодку, чтобы спастись в море, и у него с трудом получилось! Юнги видел испуганные маленькие лица, видел боль, прожевавшую узника без всякой пощады, его надломленную спину и торчащие кости из обожжённых рук, которыми он закрывал самую ценность людского строения. Всё было сожжено дотла. Потолки рушились наземь, придавливая тельца беспомощных, протыкая насквозь и забирая с собой в вечный мученический сон. Дети надрывно плакали, а Хаят выл с ними заодно, гребя веслом как можно дальше от чёрного едкого дыма.       Это была их общая катастрофа. Всё-таки произошло в истории Солнца Пустыни что-то, что теперь не давало покоя не только ему, но ещё и самому Юнги. Потому что прошло сто лет, а он до сих пор не знает, почему его поддерживают узники Сикораксы, свив гнездо у него под крышей, и почему Митру зовут по-другому и он оказался свержен… И зачем всё-таки существует водная резиденция, названная Альниламом, разорвавшая необъятный песчаный настил.