Звездочёт

— ☽ —

— И разве это тот самый Сад? Выглядит как сплошь прогнившая развалюха… — не сдерживается Иджебраил, вытирая лицо от засохшей кровавой россыпи. Они уже плутают среди лабиринтов храма долгое время, сталкиваясь с нескончаемыми загадками, приводящими их в тупик. — Мы даже не приблизились к тому, чтоб попасть в Золотые Воды, — тихо отвечает Чимин, поднимаясь с пола и оборачиваясь на гулкий шум раздвигающихся высоченных дверей в зал со свечами. За ним некому было ухаживать, хотя, что поразительно, всё было в идеальном порядке, будто здесь кто-то живёт… Но оно и неудивительно — духи былой Пустыни будут до скончания времён уважать своих прародителей и божеств, с которыми они преодолевали мирские невзгоды.       Иджебраилу не нравится абсолютно ничего, начиная с того, что им пришлось пустить верблюдов в свободное плавание, закачивая тем, что обрывам тоннелей и количеству входов нет конца. Но Чимин чувствует, куда им надо идти.       В голове эхом разносится мелодия струн, звон колокольчика, будто кто-то играет им с потолков, а сверху дует сильный ветер, как и по тоннелям под ними ползёт какая-то скверная живность. Механизмы этого мира древние и едва описуемые в учениях академий, устроенных в столице для образования грамоте, а такие странности бывают только в первозданном храме, куда ногой простой люд не ступит даже в последние секунды жизни и при своей последней воле.       Интересно… можно ли взять хотя бы один свиток Анемоны? Чимин бы хотел узнать немного больше о племенах былых времён и о том, каково было устройство предков. Хотелось бы ему навестить священное место в одиночестве, с более мудрыми намерениями, слиться сознанием с Нутом, найти ответы на загадки коварных тоннелей, найти единение с людьми и вознестись разумом, чувствуя, как по жилам бьётся сила его, как тело бьётся, заполненное до краёв этой чудной способностью править стихией одним взмахом руки.       Но он здесь только из-за Иджебраила. Привёл на испытание человечка, даже не зная, выживет ли второй раз от «выбора». Может, удача и не преследует его, но сегодня он не намерен испускать дух, поэтому сделает либо всё возможное, либо отсрочит этот момент настолько, насколько это возможно. Хотя бы до завтра. Завтра утро будет ему благоволить, нежели роковая ночь. — Долго ещё? — не сдерживая любопытство, поддеваемое неимоверной усталостью, несвойственной крепкому правителю, Иджебраил продолжает тяжёлыми шагами следовать за неторопливым божеством, рассматривающим каменные стены из ровно сложенных высеченных огроменных кирпичей.       Чимин долго не отвечает, думая о своём: — А как, по-вашему, другие получали свои силы? Испытание всегда будет испытанием, — будь то пыткой, бесконечно тянущимся временем, битвами или же головоломкой. — А вас, боги, не проймёшь, — фыркает тот, шаркая по слегка пыльному полу.       Чимин замечает, как под ногами позади него поднимается пыль, понимая, что всё-таки этот храм полон обитателей, раз здесь есть чему оседать на пол. Обычно в местах, где нет людей или им подобных, грязи нет. А песку здесь в углах предостаточно только на входе и в местах за пределами лабиринтов Анемоны. Пока они в зале свечей, надо зажечь благовония на постаменте с небольшими высеченными из камня статуями и с изображениями на глиняных высоких горшках с засохшими голубыми лотосами.       Затем Иджебраил продолжает: — Вы же сами выходцы с небес, у вас есть какая-то Правда! Она вас и награждает, и никаких испытаний вам не надо, раз на то пошло. Это, видите ли, только для людей придумано, ведь они просто мелкие сошки, и это — ваша правда, не моя и ничья другая. Поэтому вам все и молятся до посинения, чтобы вы были к этим супостатам благосклонны и даровали им плоды богатой жизни.       Чимин не ожидал подобных разговоров между ними. Так что его естественной реакцией послужило лёгкое возмущение, заложенное в складке между взлётными тонкими бровями. А затем он преобразился и посмотрел на Покровителя самым что ни на есть скептическим взглядом. — Что вы так на меня смотрите? Разве я не прав? — Вам решать, правы или нет, будто бы моё мнение для вас будет иметь хоть какой-то вес. Вы же сами всё прекрасно знаете и многое, между прочим, для себя решили. — Нет уж, расскажите мне про вас всё! На лице же написано, как вам не понравилось изречённое мною предположение. — Разве так звучит предположение? Вы, скорее, неправильно изреклись, — безучастно говорит божество, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Он пока не понимает, злость это или разочарование, раз в частности его покровитель думает именно так. Ведь Чимин раньше был таким же человеком, только лишь одарённым божьей рукой, знаменованием нового спасительного звездочёта. Ему пришлось пройти тысячи километров и провести в открытой пустыне долгие годы, чтобы обрести то, что он так провально потерял. — Каждый из узников прошёл тернистый путь к тому, что они имеют сейчас. Так что ваши слова крайне оскорбительны по отношению даже ко мне, если вы всерьёз считаете, что я безвозмездно получил покровительство не просто над стихией, а над целым государством. Вам никогда не представить масштабов того, что мне пришлось отдать взамен на одобрение самой Правды и всего сущего, бывшего до моего появления в этом мире. А вам бы, Великопочтенный Покровитель Пустыни Иджебраил, лишь бы монету вставить о том, как же вам непросто. Участь всего живого такова, как бы бессмысленно это ни звучало.       Ещё и при том факте, что отец его, Искандар, сделал всё, чтобы этот несчастный выродок жил припеваючи, а ему всё мало! Так бы сказал любой, кто услышал бы недовольного и распинающегося правителя, даже, наверное, и Чимин. Он хоть и немного успел повидать и привержен мысли, что всем одинаково непросто, только вот в глаза ударило осознание, далёкое от философии, совсем недавно. Ресурсы. Богатства. Вседозволенность. Власть.       Иджебраил приравнял себя к «мелким сошкам», чуть ли не обвинив божеств в том, что они несправедливо вершат судьбы и не дают людям лёгких путей для достижения своих целей, причём не всегда честных и праведных. Только вот он совсем не захотел видеть то, что режет слух сверженному, названному отныне богоподобным. Иджебраил сам возглавил себя богом, как и его предки, надев на голову корону Сикораксы, заполучив власть над целым песчаным царством, воссел на троне, имея в своих руках не менее, чем у самих узников, и более, чем имеет Чимин, истинное Солнце Пустыни. И, наблюдая за всем этим, зная каждый шаг, каждую мысль, каждое слово Иджебраила, зная то, сколько на его плечах ответственности — практически никакой, — и денег, и прислуги, и роскошности покоев вместе с целым нескончаемым гаремом, сказать, что ему трудно живётся лишь потому, что божественная стихия, неподвластная простыми людьми, не поддаётся ему с первого его хотения, должно быть стыдно. — Значит, я не прав? — противится правитель, поправляя саблю на поясе, а также нащупывая на своих плечах чужой тательмуст. — Правителю тоже нужно уметь принимать ошибки в мыслях и решениях. Но мы уже здесь, значит, этот путь предрешён, и мы не сможем вернуться назад. Только вот я не могу сказать, к чему это всё приведёт — умрёте вы или, наоборот, воспрянете с новой силой… Как захочет Сад Анемоны.       Иджебраил недолго молчит, вышагивая за тонкой фигурой божества, которому всё нипочем в этом блуждающем подземелье. А потом с ноткой горечи и зависти проговаривает едва громче шёпота, когда Чимин находит благовония и садится на небольшой шёлковый ковёр, подцепляя огонь от нескольких затлевающих свечей: — А если бы вы были в полной своей силе и тем более не прокляты, Сад бы даже не посмотрел на меня?       «Да, наверное, так и было бы». Да чего ж давить на больное? Чимин бы сказал, что Иджебраила могло и не существовать близ трона, сложись всё иначе. Но он ему не отвечает вовсе, лишь одаривая безразличным взглядом. Он вскоре поднимается, оставляя палочки в вазе, невесомо проводит пальцами по лепесткам священных цветов, а потом разворачивается в сторону дверей по другую стену. И так молча они продолжают идти вперёд через холодные коридоры, которым не суждено быть прогретыми солнцем и быть освещёнными отблеском луны.       Спустя некоторое время Чимин чувствует, как на его плечи ложится по доброте душевной кинутая им вещица. Иджебраил, что для него не свойственно, аккуратно положил платок на плечи Чимина, а потом начал копошиться позади неспешного божества, открывая один из захваченных с собой бурдюков с водой. Жажда тут, конечно, замучит любого, даже божество, у которого в горле уже потихоньку начинает неистово сушить. Но он оставит это на правителя, ведь сам-то выживет, что бы ни случилось.       Вскоре Чимин чувствует ветер и лёгкую дрожь под ногами. Значит, что ворота впереди них открылись, выпуская в просторы поземного царствия пустынных духов. Выходя в песок, ступая на каменный широкий, но покошенный временем мост, Чимин видит перед собой роскошные позолоченные врата, увенчанные ветвями отлитых золотом яблонь и сливы. Оттуда доносится лёгкое гудение и звуки, подобные церковному хору. Только вот Чимин не знает, как долго им придётся дотуда добираться, раз мост разрушен на две половины, а окружающие звуки намекают на присутствие препятствия в виде сражений, а он, между прочим, не взял с собой орудия — ни меча, ни сабли, ни копья, хотя по пути сюда он видел несчётное количество оружейных стоек. — Почему остановились? — интересуется Иджебраил, тут же замолкает, прислушиваясь к окружению. — Тут опасно? Готовиться к бою? — он даже посерьёзнел, стаскивая орудие с пояса и выставляя его перед собой, принимая боевую стойку, заталкивая безоружного Чимина за спину. — Как же с вашей стороны было непредусмотрительно остаться ни с чем. Хотя, зная на себе ваши навыки боя, вы бы были ценным помощником на ринге. — Только вот испытание не моё, а вопли жуткие… — вздрагивает от пронзительного визга из потёмков каньона божество, оглядываясь на открытые ворота назад. — Я… я возьму что-нибудь. Попробуйте выйти вперёд… Здесь нельзя бояться. — Если что, спешу вас уведомить, я никогда не видел монстров! С кем я буду биться, если вы пропадёте?! — А я как вас спасу? — кричит Чимин, быстро прошмыгивая обратно в коридор, добираясь до первого попавшегося оружия — самого простого копья, чувствуя, как гудение и шум нарастают. — Если внизу река, то там крокодилы, если сверху свет, то грифы! Но если вдруг под проклятием здесь будет нечисть или духи…       Просто бить без конца, пока кто-то из дуэта кружащихся в воинственном танце не падёт. — Здесь много было… неизвестных алгоритмов и загадочных ключей к выходу… как же это называется… — Иджебраил в своём незнании смущается и закрывает глаза, подготавливаясь выстроить свой непробиваемый воинский закал. — Механические стражи? — подозревает Чимин, примерно понимая, о какой опасности идёт речь. С ними сложно бороться только в случае, если не знаешь, куда бить.       Он срывается с места и бежит обратно ко входу, замечая лишь то, как дверь потихоньку начинает самостоятельно опускаться, будто не хочет выпускать божество из зала, который они долго проходили. Он давно так себя не нагружал — ни битвами, ни бегом, а длинная юбка лишь мешает переставлять ноги, но ему во что бы то ни стало нужно добраться до правителя, который даже с оружием выглядит беспомощным юнцом, растерявшим свою храбрость и отвагу. Походу, у таких людей весь закал бывает только перед беззащитными торговцами или обычными псами из закромов, или, быть может, других пустынников, стиль боя у которых Иджебраилу знаком. Конечно, что перед неизведанным ноги отяжелеют и глаза забоятся. Но мысли в сторону — у него совсем мало времени для того, чтобы прошмыгнуть к заветному выходу недлинного коридора, который как назло удлиняется и зловеще рокочет стремительно падающей дверью в пол. Ветер начинает сбивать с ног, пуская пыль в глаза, но мужчина не сдаётся и делает заветный рывок наружу, проскальзывая через тонкую щель, которая с тяжёлым хлопком исчезла вместе с путём отступления. Чимин, упавший лицом в песок, сжимая копьё в руке, выплёскивает из себя с кашлем грязь, поднимаясь наспех на ноги, жмурясь от круговорота ветров и приближающегося шума.       И времени нет даже на отдышку. Иджебраил смотрит на божество как на спасителя, а потом стряхивает с себя образ испуганного человечишки, с рыком принимая стойку с саблей перед собой, рассчитывая, откуда прилетит удар первым. И, кажется, что просчитывается, если мимо его уха проносится гарканье, а сбоку слышится лязг металла об острые когти. И когда тому получается увидеть, как Чимин метко отражает удар огромной птицы, Иджебраил не верит своим глазам. Это не просто гриф или стервятник… Это целый божественный выродок! Чимин отвлёк внимание на себя, неловко обращаясь с копьём. Это не его оружие, да и оружием он пользовался очень давно, хоть и последний раз был в стенах дворца и против того, с кем сейчас плечом к плечу придётся отбивать атаки на храбрость и мужество. Так что руки неуверенно держат длинное копьё, но движения ловки и не слишком безумны для первой практики с чем-то, что держись в руках впервые. Конечно, от наученного взора такой позор не скроешь, но делать им больше нечего, как просто идти напролом через барьер и птичий визг, сметающий с ног. — Да он же больше нас самих! Как его победить?.. — вздыхает Иджебраил, размахиваясь саблей, отбиваясь от сильных крыльев пернатого чудища и грозного клюва, готового склевать его голову в два счёта.       Чимин с ним решает не говорить, чтобы сохранить самообладание и придумать выход. Он знает о существовании отродий, превосходящих обычного человека по габаритам, обитающих в дикой природе, помимо обычной дичи. Такие птицы, как этот гигантский гриф, прозваны небесными птицами-благословениями, правда, на благословение они совершено не похожи своим агрессивным характером и порой самым ужасным в мире уровнем силы. Они как стихийное бедствие, которых обычным оружием не отбить, но ко всему прочему ни у одного в этом дуэте нет такой привилегии. У Чимина есть только знание и скорбь по утраченной силе, сковывающая его потенциал канга и обычное непримечательное копьё, которое только и делает, что летает своеобразным щитом от атак гиганта. Конечно, это не его приоритет — убить птицу, но ему стоит хоть на шаг подтолкнуть сбитого с толку правителя на праведный путь, чтобы он своей силой срубил пернатому голову, повалив на съедение голодным и кровожадным аллигаторам в подземной реке. — Вы же боги, волшебники! Разве у вас нет даже никаких заклинаний, чтобы убить эту тварь?! — ревёт Иджебраил, стискивая зубы и по новой замахиваясь саблей, полосуя по мощной лапе хищника. Чимин лишь успевает вытереть глаза от поднятого песка, чувствуя ярый запах хлынувшей крови вопиющего грифа. — Ну не молчите! — Неведомо мне! — недовольно и практически разочарованно отпускает жрец, уклоняясь от когтистых лап раненного грифа. Он смотрит на него и прицеливается, думая, как лучше метнуть остриём в голову. Может, если выбить ему глаза, будет проще повалить, но теперь мысли об упущенных возможностях использования божественной магии, заложенной в священные писания на столах подле оружий в коридорах и некоторых маленьких залах, жрут его самообладание. Но Чимину надо быть сильным. Он же всегда выкарабкивался из глубоких ям и даже выбрался из самой бездновой пучины небытия от насланного сумасшествия.       Они справятся. Должны справиться. Умирать нельзя.       Птица взмывает в воздух, окатывая мужчин поднятой пылью, а потом с рёвом бросается на Иджебраила, но тот храбро, может быть, немного и безрассудно, отбивает атаку, виртуозно орудуя саблей, раскручивая её о запястье. Он дерёт перья на грифе, наносит новые удары, но тот не слабеет, а лишь снова отрывается от земли и не даёт никому из них атаковать. Чимин откинул идею метать копьё, потому что один неверный толчок — и он окажется уязвимее, чем может быть. Так что это будет лёгкая приманка и очень глупая пытка, если не очередная смерть и разорванное в клочья тело. Но священная птица не отступает и бросается на божество, яростливо размахивая крыльями и вытягиваясь. И Чимин понимает, что он завёл себя в тупик, стоя на краю обрыва. Ему никуда не сдвинуться, не метнуться вбок, и он теперь не видит, какой план придумывает правитель, скрытый силуэтом крылатой бестии, чьё пылающее оперение застилает песчаный настил под ногами.       Он машет копьём, ударяясь железом о когти смышлёной птицы, пытающейся вырвать оружие из рук, но Чимин держится цепко, хотя натиск сдвигает его ближе и ближе к пропасти, и божество от падения в пасти хищникам разделяет всего полшага. Иджебраил совсем затих, его шагов не слышно, грифу всё равно на него, будто бы здесь мужчины никогда и не было. Только вот Чимину удаётся разглядеть силуэт Покровителя, который взобрался повыше, чтобы с уверенным воплем прыгнуть на спину чудищу, сбить его пыл и провернуть небольшой коварный план атаки исподтишка.       Завязывая чувства в тугой узел, поднимая остриё вверх, Чимин сжимается от рёва птицы и склоняет голову, пряча лицо за спутанными волосами, выбившимися из причёски. А потом он чувствует толчок сверху и писк, который вскоре меняется взрывным болезным криком. По рукам что-то потекло — наверное, кровь. А затем Чимин поднимает взгляд и видит, что копьё пронзило грудину грифа, и теперь он под весом разъярённого Иджебраила оседает глубже, будучи поверженным. Стискивая челюсти, божество выдыхает с тяжестью и отпускает копьё, когда его рук касается горячая пернатая плоть. Гриф с глухим стуком падает наземь, а Чимина дёргают за руки ближе к твёрдой земле вдали от обрыва. — Меток глаз ваш, Верховное божество. В самое сердце… — говорит с усмешкой Покровитель, с отдышкой и натугом сталкивая убитого грифа вместе с копьём прямо в пропасть. И только звуки рвущейся плоти оттеняют опустившуюся на путников тишину подземелья. В это время Чимин начинает приходить в себя: прикладывает пальцы к переносице, сжимая её от головной боли. Дыхание учащается от осознания пережитого. И вот он снова между двух огней — один пламя костра мужества и отваги, а второй затхлое, совсем не горячее колыхание голубых лоскутов трусости и отчаяния.       Чимин ничем ему не отвечает и лишь обнимает себя за плечи, застанный врасплох. Поглаживая подрагивающие плечи запачканными кровью священного животного руками, он тихо ступает за отвлёкшимся Покровителем, решившимся на исследование моста. Может, что-то чудное должно произойти для их успешного перемещения на другую сторону. — Господин, а господин, — вдруг он обращается к богоподобному, оборачиваясь, — вы уверены, что нас больше никто не поджидает? Может, вдруг есть что ещё… — Да куда ж они все денутся… — устало вздыхает тот, осматривая округу. — Змеи, скорпионы… они всегда под вашими ногами… мутанты, хищные кошки, священные звери… Вечные механизмы и даже люди, умеющие призывать всех этих существ — они все рано или поздно выползут из темени. А вам лишь гадать и гадать, застанет ли вас участь сражаться с ними до самого конца или нет. — Не говорите мне больше ничего, — отзывается с каплей раздражения Иджебраил, поняв, что поддержки от этого великопочтенного божка не сыскать. Чимин ему и не планировал подыгрывать или вовсе отдуваться от препятствий.       Но даже сам Жрец надеялся, что на другую сторону можно перебраться иным путём. Ведь если им придётся убивать волны нашествий до того, как вся эта яма не заполнится трупами, по которым они пройдут прямиком к дверям Сада Анемоны, то вряд ли Иджебраил будет стоять на ногах и не сгинет прямо на этой горе трупов, зловонно полыхающих смертью и смрадом. — Да кто бы, чёрт возьми, знал, что здесь будут эти, будь они неладны, загадки… — вздыхает Иджебраил, присаживаясь на корточки после хождения по кругу около откопанного механизма. Он всматривается в каменную глыбу и не понимает ни черта, что на ней написано и что нужно делать. Видимо, их предки так сильно постарались, что теперь развитию человеческому стоило бы задуматься. Пустынные предки справлялись как могли и были слишком находчивы не по временам своим, а может быть, это всё наука божества, которое лишь дало её своим избранникам, прежде чем скрыться под слоями веков. И ударить по самооценке правителя, чтоб тот почувствовал себя оскорблённым. Даже Чимин не отрицает того, что ему приходится подолгу думать, как найти то или иное решение, почему его и интересует это место больше как кладезь ума, нежели источник возможностей захватить стихию. — Господин Верховный Жрец, я в полном отчаянии, — подытоживает мужчина, касаясь пальцами сабли на поясе, а потом встаёт, поглядывая на божество.       А Чимин тем временем с некой задумчивостью всматривается в обломанные края моста и в темноту обрыва, прежде чем снова пойти на опрометчивые поступки в силу изучения маленьких деталей, которые бросаются ему в глаза. Взор хоть и намётан у Чимина — он умеет видеть невидимое и чувствовать неосязаемое, только вот уверенности ему совсем не хватает, чтоб не стоять без дела подолгу, лишь изучая собственные найденные мотивы для передвижения. Тут даже тот найденный механизм не нужен, всё куда проще. На самом деле никакого обрыва нет — его просто не видно. Не может быть такого, чтобы выхода на другую сторону не было. Да и вскоре Чимин подбирает небольшой камушек с дороги и на глазах Покровителя бросает в невидимость, замечая, что осколок со звонким стуком отлетает от воздуха, пропадая в пучине безумия под ногами. — Не хотите пройтись первым? — спрашивает Чимин, кивая в сторону своих наблюдений, а Иджебраил лишь неуверенно хмыкает и вздёргивает подбородок, немного страшась такого опыта приключений. — Здесь всего-то лишь несколько шагов, не позволите пропустить виновника сиего путешествия вперёд? — Можно и не гнушаться, — заявляет тот, с треском достоинства вышагивая около Чимина, наблюдающего за каждым действием царя.       Ему было даже до нервозности скучно наблюдать за всем этим. Хотелось бы только двух вещей на выбор — либо зарыться с головой в поиски новизны для его необузданного краешка Сикораксы, либо вернуться во Дворец и отоспаться как следует, закатив при этом чайную церемонию, причём не исключительно ограниченную, а для всякой знати. Он бы даже согласился на танцы с бубном, нежели якшаться с Покровителем Пустыни среди стольких путей, кишащих знаниями и новизной древнейших конструкций, ради того, чтобы тот потешил свой эгоизм и непотухающее желание обуздать песок.       Шаг за шагом они добрались до врат в главный таинственный зал — Золотые Воды. На деле всё так и было. Когда дверь отворилась от прикосновения божественной руки, и они зашли внутрь, их встретил невероятный пейзаж: сплошной кристально чистый пруд с голубыми лотосами, золотые деревья и несколько лоскутов опадающей с вазонов воды прямиком с полотков. Посреди сада стояли часы, время в которых не изменялось — ни одна маленькая песчинка не смела стекать вниз. Иджебраила это очень поразило, и он с разинутым от удивления ртом впитывал в себя мазки роскоши подземелья.       А Чимин между тем примечает тайный проход в стеклянной пирамиде за часами, трофеем стоящей посреди чудного места, освещённого свечами, лучами искуственных звёзд и золотом, поблескивающим в этой вычурной красе. — Надо идти дальше, — тихо говорит Жрец, поправляя слегка запачканный алым бишт. Он оборачивается на правителя и хмыкает, скрывая серебристый холодный взгляд. Мужчина его слышит лишь на периферии, машет рукой и просит подождать, пока он не насладится сполна этим видом, пока не потрогает шелковистые лепестки священных цветов, не почувствует холод влаги и звон монет, насыпанных горками по дороге и углам вместо песка.       Наверное, его пустят и без Чимина далее, так что божество собирается духом и уходит к пирамиде, касаясь её пальцами и чувствуя ласкающие холодом языки неизведанной ауры. Она не то вселяет страх, не то с обожанием встречает новых гостей. Так что Чимин, увидев, что Иджебраил вскоре хладеет удивлением и теряет всякий восторг, пропадает в светлой дымке сокрытого прохода, попадая на заветный край той самой арены для испытаний. Только почему-то всё совсем не так, как было в прошлый раз.       Мысль подробная Чимина настигает к концу их путешествия. Ведь он, несомненно, был здесь ранее, но почему-то весь пройденный ими путь не показался ему знакомым хоть на секунду. Только сейчас, пройдя один золотой миг Вод, он видит арену со святилищем, изуродованную зверскими побоями и сколами на стенах. Пол улит кровью и всякими телесными выделениями; смрад мочи, тухлых тушек и с примесью ладана ударяет по носу, на что Чимин глубоко хмурится, и лицо его озаряется недоумением: что здесь произошло?       Здесь нет трупов, оброненных орудий, шерсти или перьев — всё чисто, кроме обнаруженных следов бойни. Свечи потушены, святилище не вычищено, лишь потолок горит пламенем да жаровни у входа, заменяющие разбитые кадила, озаряя позорную картину былого восхваленного и нетронутого ужасающей жестокостью места. Несомненно, здесь многие получали свои дары небесные и соревновались полученной силой, или, как Мафусаил, — пытался захватить, обуздать. Только вот всё это обычно не приводило к полной разрухе, а теперь, кажется, что даже некому было всё это привести в прежний вид. Стало тихо, будто здесь никого в помине и не было. Ни там, в самом начале, ни здесь, в самом конце. — Что это за чертовщина?! — не сдерживается в эмоциях Покровитель, хватаясь за голову, завидев то, на что Чимин не обратил внимания. Божество поворачивается лишь тогда, когда слышит хруст костей и звонкий шлепок и испуганный восклик мужчины. Жрец от рвущего вопля сжимает пальцы на руках, как и губы. Поразительно, что такое могло убежать от внимательного взора бога.       То, что, как может оказаться, есть ключ к освоению невиданной человеку силы.       Он подхватывает подол и добегает до Иджебраила, окаменевшего тотчас. Мужчина, у которого волосы встали дыбом по всему телу, аккуратно ступает к краю ванны, в которую упал юноша, разбившись. Только он не пал замертво, а продолжал дёргаться, не смыкая глаз и не закрывая улитого кровью рта. Сверху из проделанной чьим-то мощным ударом дыры прямо на изуродованное тельце сыпется тонкая струйка песка, а по телу вместо пота агонии выступает кровь, орошая смуглую кожу ядовито-красным цветом. Каркас потолка покатился вниз, свисая прямо над ними, уставленными в ритуальную чашу с человеком на последнем издыхании. Становится настолько тихо, что приглушённое дыхание кажется раскатом грома.       Сквозь морозную тишину проклинивается стон, а потом робкое, раздробленное дыхание, испуганный зов. Чимин чувствует, как этот боязный разорванный восклик утопающего в собственной крови пробивает его насквозь, как и Иджебраила, доселе подобного не видавшего. Рассеянный взгляд сумасшедшего человека мечется среди двух фигур. Справа Чимин, усердно думающий о том, что случилось; он искренне верит, что это — один из преемников служителей старого блуждающего храма, ставший сосудом. И вот он разбился, на чью же удачу? А слева нынешнее Солнце Пустыни без единого намёка на понимание действа. А ведь он застал ритуал высвобождения. И, к его мукам, оказывается новой целью глаз разбитого маленького воина. Над головами мужчин неожиданно вспыхивает игла света, медленно и загадочно спускаясь прямо над головой темноволосого поломанного мальчишки. Он смотрит на неё и не может пошевелиться, лишь измученно издавая стоны, вдыхая спасительный кислород, зная, что сломанные кости уже ранили лёгкие настолько, что ничего уже не может его реанимировать. Как и сделать последний глоток.       Перед тем, как эта самая игла не окажется на его вздернутом носу. Чимин рефлекторно делает шаг назад, понимая, что сейчас произойдёт. В глазах мутнеет от волнения — он ослабел духом за несколько последних дней. Только вот отвести Иджебраила он не может, зная, что кара его настигнет, как бы близко или далеко он не стоял. Поэтому, пятясь назад, Жрец сдерживает в себе панический зов и проговаривает про себя священную матру.       Вот бы только всё получилось?.. Не так ли он думает?       Игла вдруг подскакивает ввысь, а потом тухнет, проявляя свои чёткие очертания самого настоящего серебряного клинка. А потом Чимин застаёт испуганное знамение в безжизненных очах юноши, по-зверски улыбнувшегося и завопившего от душераздирающего яда, опрокинувшегося на него сверху. Клинок перестаёт быть навесом и стремительно падает на голову мальчику, озаряя вспышкой весь зал.       В этот самый миг, освещённый червонным золотом, с треском ввысь подлетают осколки ванны, ошмётки плоти и вырвавшийся из разорванного тела ураган концентрированной энергии, зловеще сияющей пурпурным цветом. Взорвавшись, он смело вплетается в песчаный ураган, закрутивший воронку в разбитом зале. Пол дрожит, Чимин едва успевает закрыть глаза от безжалостного песка и оседает наземь, не смочь удержаться на своих двух подкошенных ногах. Песчинки режут нежные веки, но он берёт над собой верх и с паникой уставляется на Иджебраила, укрывшего лицо рукой, намертво вставшего на прежнем месте. В какой-то момент поднятый ветер со свистом захлёстывает фигуру воинственного мужчины, что он пятится, с трудом переставляя ноги — сопротивляется.       И как только Покровитель поднимает голову, в него тут же врезается этот могущественный поток чужеродной силы, просачивающейся в его тело, как в откупоренную бутыль. Чимин без чувства сострадания смотрит на это лишь со страхом неизвестности, спохватываясь и поднимаясь, видя, как по полу прямиком к нему стремится расщелина, из которой так же просачивается песок, готовый захлестнуть их с головой. Путей отступления больше нет, и, озираясь по сторонам, с трудом держа одежду на худом теле, которую так беспощадно сдирает вихрь, Чимин срывается сквозь поток к человеку, без всякого сопротивления подставленного обрушившейся каре. Перепрыгивая через новые трещины и подлетающие обломки священного пола, Чимин неуклюже хватает Иджебраила за руку, обжигаясь напитавшей его магией — он похож на самый настоящий раскалённый металлический шар. Но руку не одёргивает, сам не смеет отпрянуть. А тем временем царь не может прийти в себя, сжимая челюсти до скрипа зубов, сдерживая животный крик. — Нам надо убираться отсюда! — кричит Чимин, видя, как мужчина, сполна пресытившись, падает наземь, хватаясь за грудь. Жрец дёргает его за руку и с озиранием по сторонам поднимает его, крича на ухо: — Уходим! — Куда? — обессиленно вопрошает царь, удивлённо оглядываясь на всплеск песка из-под земли, ничего не слыша из-за шума и гулкого урагана. Всё вплоть до потолков застелилось тьмой и непросветной песчаной пеленой.       Чимин едва сам понимает пути спасения.       Иджебраил с болезненным видом и полными отчаяния глазами смотрит на него и кричит в ответ: — Куда, чёрт возьми?!       И Чимин не придумывает ничего более страшного, чем вместе с ним прыгнуть в самую воронку взрывной стихии, пропадая в песчаном омуте с головой. Единственное, что он чувствует, это обжигающие касания ветра и титаническая сила извне. Наряду с тем, что где-то на его теле есть несколько прикосновений жадных рук Покровителя, смогшего впитать в себя сгусток избранного старейшим божеством.