Звездочёт

— Юнги! Чёрт бы тебя побрал, где ты там блудишься?!       Вот что слышит Юнги по пробуждении от столь интересного сна. Невыносимая брань узника войны обычно заставляет его вставать прыжком и злиться первую половину дня, но сегодня мужчине, покрасневшему до самых пальцев, не получилось всклокочить его спозаранку, ведь просыпается Юнги именно тогда, когда…       Вот те раз, он поцеловал жреца в уста! И запомнил!       И открыл глаза. Возможно, в этом есть и доля грусти, ведь никогда не знаешь, смогут ли пересечься их пути, и сколько лет ещё пройдёт, чтобы увидеть божество с глазу на глаз — самое простое что ни на есть желание, личный интерес и какое-то неспокойное обуревание чувств. Но жрец Альнилама на самом деле счастлив выбраться из западни и встретиться с новым днём вне чьей-то головы, где каждую минуту что-то меняется. — Ты проспал целых пятнадцать часов как мертвец! Какой же ты невыносимый, а ведь сегодня был важный день. Все утренние дела пошли коту под хвост, Юнги! Ну и что ты за губы держишься? Неужто…       Заявлять, что Юнги распутник — грубо, но не удивительно. Он даже бровью не повёл, продолжая ютиться где-то в дверях пробуждения, севши на кровати и схватившись за голову. Странно, что он помнит абсолютно всё, даже тон сказанной тогда Чимином фразы: «Возможно, ты ничего не вспомнишь». Он бы хотел предаться рассуждениям и провести остаток проспанного дня за размышлениями о своих безрассудных действиях — ведь ему поистине за это стыдно — и даже не вставать умываться. Но раз судьба наделила его такими полномочиями, как правитель, Юнги, чуть помедлив, поднимается с кровати и, прикасаясь к жару собственных губ, проходит мимо вопящего Алфаскара, продолжающего крутить свою шарманку. — И как тебе не стыдно?! И вот это — достоинство Альнилама? Когда плотские утехи и блудные сны превыше самого управленчества? — Если вы не перестанете следовать за мной с этими нравоучениями, то я приму определённые меры по вашей ликвидации, — не выдержав, говорит Юнги холодным голосом, развязывая спальную рубашку по пути в купальни. — Сколько в тебе наглости, чтобы вот так рушить божественный обет! Богам чуждо любить и предаваться интиму! А ты… — скрипя зубами от злости, ведь не этому он его учил, узник войны не выдерживает тотального игнорирования проблемы и пускает правителю в спину цепи, сковывая его по рукам и ногам, разворачивая к себе лицом, и, горя от злости, ждёт объяснений. — Вы единственный, кому я позволил прикасаться к себе, но также вы единственный, кто всегда превышает долю дозволенного, — на выдохе раздражённо проговаривает жрец, смотря на Алфа так, будто готов его распять на месте и повесить как трофей на одной из стен зала для аудиенций, чтобы каждый прихожанин смотрел на эту свинченную с плеч голову и диву давался. Ведь Юнги сложно разозлить по его бесстрастной натуре, но у Алфаскара это получается, причём всегда. Ведь, наверное, никто так сильно на него внаглую не орёт по каждому пустяку и не контролирует его личные дела. За всё время их товарищества Юнги успел привыкнуть и даже завести со вспыльчивым узником кое-какую дружбу, но иногда она пересекает все границы и ни в какие рамки не лезет. Даже если этот срамной ненавистнический порыв раздирает его изнутри, а лицо остаётся ровным, как стена. — Что тебе снилось? — По вашему желанию можете отмолиться за меня без узнавания подробностей, не вашего ума это дело. А теперь отпустите меня, или я всё-таки… — Ради бога, Юнги! Сколько ещё раз ты будешь поступать как… — они переглядываются, Алфаскар вспыхивает от осечки и розовеет лицом уже не от злости. — Ради бога? — с едва заметной улыбкой на лице замечает Жемчуг: это его порядочно веселит. Он не винит узника в такой словесной оплошности, хотя ему, как и верующим людям, можно так выражаться по соответствующим причинам. Только вот есть одна загвоздка… — Ради… меня, или, может быть, Митры?       Сглатывая, тот не моргая смотрит на Юнги, сжимая кулаки. Цепи на теле божества тоже стягиваются потуже, выдавливая из него болезненный вздох. — Если что-то и делать ради Митры, так это бездействовать, — он напрягается ещё больше, глаза загораются пылающей неприязнью, — и смотреть, как он тонет в своём дерьме. А ты…       Он резко замолкает, когда видит, что Юнги, складывая пальцы, поднимает из-за своей спины несколько мечей, сотканных из воды. Конечно же, вся его натура! Сначала они просто кружатся вокруг головы жреца, а потом враждебно нацеливаются остриями в самого узника. Юнги проворачивает кисть так, чтобы безжалостно отправить их прямиком в бой и отвоевать свою свободу, наконец сбежать от этой беседы. Разве ему хочется говорить о Чимине с тем, кто его презирает? Или хочется ли ему вести разговоры с тем, что всякий раз видит в любом его действии оплошность? У Юнги не слишком много опыта, но он точно знает, что кое-кому лучше не соваться не в своё дело, а ему разве докажешь? Этому наглому, беспринципному узнику… — Готовься к танцу мечей, уважаемая Война, — и он, смыкая губы, опускает сложенные пальцы в пол, направляя молниеносные мечи прямо в фигуру воина, резко доставшего меч и начавшего отбиваться. Картина, конечно, чудеснейшая — наблюдать за искусным боем, не прилагая к тому никаких усилий, чувствуя, как цепи слабеют. Это и позволяет Юнги взрастить из капли тонкую стрелу, которую он метко направляет прямо в лицо воину, в момент превращая в жидкую оплеуху. Тот закрывает глаза и останавливается, постепенно принимая на себя удар каждого орудия, оставляющего на нём небольшую рану и… мокрое пятно. Вот так на узника войны упало шесть вёдер воды, и он… превратился в один большой прилизанный комок недовольства.       А потом, насладившись своим проворством, Юнги, освобождённый от оков Алфаскара, разворачивается и уходит восвояси, бросая: — Вымойте пол за собой.

—☽—

      Юнги поцеловал Жреца. Откуда он возымел столько храбрости? Возможно, он хотел помочь Чимину выбраться из своей же головы и подумал, что раз ничего не вспомнит на пару с ним, то можно пойти во все тяжкие… Только вот совсем не пришло в голову, что такие действия чреваты последствиями. Смешно с его стороны было так безрассудно лепетать о сути любви, когда он сам никогда не постигал этого чувства и с самой маленькой вероятностью смог бы кого-то полюбить. Алфаскар правильно сказал, что боги отчуждённые от человеческих мотивов кого-то любить, обожать… Но в то же время это не является правдой с тем количеством сотканных легенд, маленьких моментов испытуемых чувств по отношению к кому-то. Ведь боги тоже люди. А узница Ульфат явно не такая глупая, чтобы обделять кого-то возможностью воспылать страстью.       Всё-таки… Ему бы хотелось порубить это мнение на корню — что богам любить нельзя. Потому что он сам хочет быть тем, кто готов взять ответственность за чужое сердце. Кто на протяжении многих лет шаг за шагом избавлялся от заложенной в него ненависти к Верховному Божеству? Для Юнги просто почитания мало. Он не жаден, как многие говорят, он не глуп. Он просто знает всё на том, что в него вливали учителя, но никогда не пробовал вживую. И свой первый, хоть и не реальный, поцелуй он отдал тому, кем он восхищается. Для него Жрец — сплошная загадка, даже если Чимин сам ему многое поведал.       Обсудить это ему было не с кем. Он даже не уверен в том, что этим стоит с кем-то делиться. Но годами грузить себя чем-то поистине сложно — Жемчугу тяжело даётся это воздержание от эмоциональных порывов. Как воин он выражает свои скопленные, замолчанные моменты в тренировках, в прогулках или медитациях. Обычно это ссоры с Алфаскаром или какие-то мелкие проблемы, которые изрядно выводят жаждущего идеализма божества. Но по сравнению со всем, что он испытал на себе, этот необдуманный поступок по отношению к Верховному Божеству был настолько ярок и оказался таким мощным, что даже пронзительный крик в горах за пределами оживлённого города не сможет опустошить его голову. Это как импульс в ногах, когда не можешь бежать, но бег — всё, что тебе нужно.       Поэтому Юнги, усевшись на полу в зале для обучения, достаёт принадлежности для письма и решается немного порисовать тушью, чтобы успокоить дух. Может, такое трудоёмкое занятие немного успокоит его возгорающее с каждой новой непослушной мыслью сердце. Правда, на его смятение, распространившееся на всю округу невидимой густой аурой, кое-кто пришёл и сел напротив. Поднимая голову, Юнги удивляется, ведь это Хаят. Не всякий раз получается встретиться лицом к лицу с молчаливым траурным гробовщиком. — Привет, господин Хаят, — тихо говорит Юнги, сжимая кисть потуже. Мужчина кивает ему в ответ, сложив руки на коленях, укрытых чёрным погребальным нарядом. — Поговорить хотите?       Он смотрит на него пронзительными глазами, не размыкая губ. Юнги уже привык к тому, что с этим узником он будет говорить сам и по своим догадкам. — Хотите послушать, что меня беспокоит? — на сей раз, увидев очередной кивок, Юнги коротко улыбается, прищуривая глаза в раздумьях, а потом снова утыкается взглядом на кляксы, оставленные на плотном листе бумаги.       Стоит ли говорить узнику о Чимине? Тот его предупредил, что божества, ушедшие от него, могут возгневаться, что их преемник держит связь с таким, как он. Но и с другой стороны кто знает, копаются ли эти узники у него в голове, когда он это не может как пресечь, так и узнать. Врать ему не хочется, ведь Хаят не любит ложь. Он вообще довольно странный по своей натуре, но осторожность правителю не помешает. Вдруг он не сможет подобрать слов… Так что он долго думает над каждым, которое ему удостоится произнести. — Знаете, господин Хаят, в последнее время я никак не могу отделаться от навязчивых мыслей по поводу одного человека, который слишком часто стал появляться на горизонте событий. Это не плохо, но и не сказать, что очень хорошо, потому что я хоть и имею отличное мнение от первоначального плана своих породителей, но и следовать в обход уставу я не могу. К этому человеку у меня довольно-таки смешанные чувства, что-то сроду большого, глубокого восхищения и некого рода определённой любви, которую я не могу представить как интимную по ряду причин и собственному незнанию. Наши встречи всё время происходят при странных обстоятельствах и всякий раз не лицом к лицу: последний раз мне удостоилось оказаться в его голове, и я сделал одну маленькую, странную до ужаса вещь и раскаиваюсь в содеянном, но это принесло мне уйму необузданных и неизученных эмоций, за которые я не знаю, должен ли испытывать стыд. Мне не с кем поделиться подробностями, потому что я не уверен в реакции своих приближённых. С людьми, как вы знаете, я общаюсь очень редко. Алфаскар сегодня мне уже устроил взбучку, а вы никогда со мной словом не обмениваетесь, так что больше вариантов для подобного рода бесед я не вижу. Но, как я понял, моё беспокойство сумело дойти даже до вас, а я думал, что моя аура совершенно прозрачна…       Слово за словом потихоньку освободило Юнги от тяжести в груди, но мысли не разгрузило. По лицу Хаята можно было сделать один вывод: он сильно заинтересовался, несмотря на своё общее траурное положение. Его белое устрашающее лицо вдруг смягчилось, а глаза округлились, как у восхищённого миром беззаботного юноши. Брови поползли на лоб, чтобы показать его вовлечённость в рассказ — он просит ещё больше подробностей. Но Жемчуг терпит и ждёт, раздумывая, стоит ли говорить. — Вижу, вы озадачены. Тогда ответьте мне на вопрос: вы убеждены, что богам нельзя любить?       Хаят глубоко задумывается. Он смотрит на рисующего Юнги взглядом, полным замешательства, но вскоре мотает головой, отрицая утверждение. — Хорошо, а вы считаете, что у госпожи Любви стоит вымаливать особое благословение на божественную любовь?       Ответ снова отрицателен. — А вы боялись кого-то любить, не зная, что это за чувство?       Здесь узник жизни и смерти кивает, прикладывая пальцы к подбородку. Он немного не понимает, зачем Юнги задаёт эти вопросы и к чему ведёт. Он немного нагоняет гнёта в атмосферу, чтобы Юнги не медлил. Поэтому тот, решив, что уже терять нечего, говорит: — Это божество. Мне снится божество.       Тот сначала не понимает, но потом на глазах у Юнги всё кардинально меняется в спокойном лице узника — он настороженно смотрит на правителя взглядом, полным растерянности и недосказанностей. Его вид читается как выпытывающий, испепеляющий. Чувство такое, что он вот-вот заговорит. Но это лишь мечты, которые не стоят его внимания. — И всё-таки я так не могу. Мне сложно не рассказывать о том, что происходит со мной, когда это напрямую связано с моим существом и другими узниками. Чимин просил не говорить о нём вам с Алфаскаром…       Но вдруг происходит то, что заставляет Юнги испуганно замолкнуть. Момент, который заставляет время остановиться, момент, когда на ночном пустом небе пролетает комета или, быть может, происходит солнечное затмение. — …Чимин?       Голос, отдалённо похожий на мелодичный тонкий звук арфы. Пронзительный голос, пропитанный неуверенностью и чем-то сродни терпкому привкусу горечи. Юнги впервые слышит голос узника таким, какой он есть на самом деле. Сглатывая, борясь с беспокойством, жрец наконец договаривает: — Митра.       Закрывая глаза, Юнги аккуратно откладывает кисть на подставку и опускает ладони на стол, вздрагивая от изменившегося настроения в комнате. Он чувствует, как слегка вздрагивает Хаят, как его мертвецкая аура сковывает движения страхом, и как он вскакивает с места, смотря на жреца, словно на предателя. — Извините, — тихо бросает он, не смея посмотреть на лицо узника. Наверное, оно пропитано искренним ужасом и недоверием. — Митра?.. — колким шёпотом осведомляется узник, а потом сбито выдыхает, не веря своим ушам.       Он некоторое время стоит на месте, кусая губы, а потом топает каблуком туфель и оборачивается к Юнги, привлекая к себе внимание. Он снова смотрит на него так, будто хочет услышать что-то ещё. Только теперь бог не понимает ничего, что плещется в его раздосадованном взгляде. — Да, это Митра. Позвольте, вы ведь тоже ненавидите его, как господин Алфаскар? Вас это расстроило? Вы ведь, наверное, сильно потряслись, раз… произнесли его имя… — раздумывая над этим, Юнги не может найти себе места. Кажется, всё обратилось куда хуже, а он предполагал, что избавится от тягости! — Нет, — отзывается Хаят, подрагивая от услышанных слов. Его, кажется, сильно впечатлила эта отчаянная исповедь, раз он не может усмирить своё звенящее, закипающее беспокойство.       И вскоре Юнги видит странный свет, который распространяется от тонкой фигуры узника: он взмахом рукава отражает несколько бликов, затмевая взгляд, после оборачиваясь совершенно другим человеком. На плечах вместо тёмных волос светлые, золотистые, переливающиеся локоны, глаза яркие, но грустные, и одежда жёлтых оттенков, как само воплощение цветущих месяцев. К чему это было, он не знает, но может лишь предположить, что узник не хочет вести беседу в своём траурном одеянии. И всё-таки, не отрекаясь от своих слов, Юнги видит схожести черт лица. Странно, что они никогда в жизни не встречались с Чимином. — Что он ещё говорил? — спрашивает тот у жреца, подходя к нему и присаживаясь справа, касаясь руки. Юнги неловко поворачивает голову к Хаяту и не может подобрать слов, поражённый редкой возможностью завидеть перевоплощение и такую странно на себя не похожую модель Жизни и Смерти. Сейчас поистине это была Жизнь, может, даже с лучезарной улыбкой, мягким взглядом и голубым лотосом за ухом. — Сказал, что, наверное, рад, раз вы выбрали жизнь без него. Ему сложно перенести ваши страдания, зная, кто за этим стоит. — Значит, он жив? — Да, конечно… — сконфуженно отвечает Юнги, нахмурившись, будто узник не знает, как умирают такие, как Верховное Божество. — Значит, Алфаскар его ненавидит… — задумывается тот, присаживаясь на полу и обнимая колени. Его лицо грустное, хоть и не смертельно болезненное, как было до этого.       Обычно Хаят предстаёт перед всеми с величественным морозным ликом, внушая серьёзнейшую опасность, как какой-то злодей, как проводник в мир загробный, одним словом — Смерть. А сейчас, будучи воссиявшим юношей, светлячком, расцвётшим цветком, он сидит, на удивление разговорчивый, рядом с Жемчугом и спрашивает про Чимина как ни в чём не бывало, будто не по его вине ему пришлось вытерпеть столько нечеловеческой боли. — А вы нет? — А вы его правда любите? — Прикусывая губу, тот поворачивается к Юнги и вслушивается, казалось бы, как бьётся сердце. — Митра — великое божество, достойное, чтобы его любили. Он слишком рано познал порицание благих деяний и был слишком одинок для того, чтобы со всем справиться. Он даже не просил помощи, зная, что всё будет идти своим чередом… Только вот… он умер. Митра же умер… — Скорее всего, не умер, а лишь стал новым воплощением. Он же до сих пор существует, просто… низвержен. — Судья Минка, наверное, скрепя сердце пожалел его. Пожалуй, это был единственный способ остановить бурю безумия… — его шёпот громче грозы. Продолжая вводить своим переменившимся поведением в заблуждение, Хаят опускает голову и глубоко задумывается, не давая и секунды перевести дух поражённому правителю Альнилама. — Вы бы… не могли ответить на несколько моих вопросов, пока располагаете духом? Всё-таки… буду отнюдь не скромен, по большей части от вас и слова не услышишь.       Хаят поднимает взгляд на такого же сбитого с толку Юнги и качает головой, не вылезая из собственных мыслей. — Кажется, моя манера ничего не говорить сильно ударила по вам. Я постараюсь. — Это же не доставляет вам дискомфорта? — Последнее, о чём должен думать правитель, властвующий над узниками, это об их дискомфорте. А я просто следую своей заповеди: молча дарить жизнь и также молча её забирать. И я… не люблю слышать, как вибрирует моё горло — мне кажется, что оно способно действовать на людей и кликать беду.       «Поэтому он всё время молчит».       Юнги молча принимает ответ на первый свой неозвученный вопрос и задумывается над другим: — Вы не хотите рассказать, что от меня скрываете про судьбу Чимина? Ни вы, ни Алфаскар ни разу не зарекнулись про «злодеяния», связанные с его последними моментами перед низвержением. Я только видел по воле случая отрывки из вашего прошлого, но ответов так и не услышал. — Про Солнце Пустыни? — сделав глубокий вдох, Хаят закрывает глаза, и на его лбу появляется сморщенная складочка недовольства. Наверное, тяжело вспоминать то, что так или иначе заставило его страдать. — Никто ничего не рассказывает, потому что вам не положено такое знать. Наверное, из убеждений ваших создателей, чтобы вы точно были уверены в зле Верховного Божества.       Здесь Юнги начинает подозревать, что Хаят умолчит всё и будет стоять на своём до последнего мига своего благосклонного настроения. По крайней мере, он ничего ему не скажет, пока не пробьёт заветный час. — Тогда почему вы решили уйти от покровительства Верховного Божества?       В этот момент тишина пронзает их обоих. Зудящее ощущение горести правдивых слов проскальзывает под одежду, оседая на тёплой коже. Хаят снова смотрит Юнги в глаза, полностью сотканный из неуверенности и собственного забвения. Похоже он тоже был напуган и поверил в то, что не являлось истиной, и принял некоторые поспешные решения в своей долгой жизни. Был ли этот выбор осознанно верным? Хотел ли он этого на самом деле или под гнётом «бури безумия» расправился со своими прежними убеждениями? — Я полагал, что… Верховное Божество умерло. — И весь этот траур… — в голове один за другим выстроились все предпосылки именно к такому исходу. Так что, замечая, насколько вид узника становится понурым, даже несмотря на то, как он пестрит ранними лучами солнца, полный жизни и любви к вездесущему, Юнги понимает его без слов. — Да, господин, возможно, все мы немного безрассудны и делаем что-то впопыхах сгоряча, — отвернувшись, тот нервно усмехается и гладит себя по рукам. Разнервничавшись, пустив слабину, тот пытается принять правду, но она лишь лижет пламенем дрожащие плечи. А после они оба не роняют ни слова. Юнги замечает, что самый бесчувственный бог оказался человечнее, чем некоторые люди. Вот, значит, какова маска Смерти…       Спустя несколько минут полной тишины и неуверенных скребков кисти по бумаге, Юнги решает продолжить разговор, чувствуя тепло узника сбоку. Тот никуда не уходит, хотя, наверное, мог бы скрыться в тени безмолвия. Отдохнуть от жреца и привести мысли в порядок, принять некоторые вещи как они есть. — Вы бы хотели вернуться обратно? — оставляя замысловатую загогулину на краю листа, Юнги решает, что с него хватит.       Хаят, замолкши, лишь качает головой в незнании. Должен ли он менять ход своих действий? Поступков? Жизни? Он и так хорошо устроился на новом месте и с новым «хозяином», которого ему удостоилось наставлять некоторое время.       Всё же, находя в себе последнее желание к разговору, узник приподнимается, чтобы встать: — Если Верховное Божество считает, что я сделал правильный выбор, я буду придерживаться его вплоть до того момента, когда моя помощь будет нужна не просто как данность, а как спасительный рывок. Да и к тому же, — усмехаясь, он мельком подсматривает на нарисованный тушью замысловатый пейзаж, расправляя плечи, — порта больше нет. Да и кто его отстроит?       Печальное воспоминание о прошлом отлегает на мягком лице ностальгической чёрной тенью, а узник врознь просачивающемуся горю по самой большой утрате улыбается, пытаясь перебить скорбь всеми счастливыми моментами, которые сумел воссоздать. — А вы бы хотели с ним увидеться и обменяться любезностями? — жрец тоже встаёт, оставляя вещи на низком рабочем столе. Ещё раз посмотрев на рисунок, правитель обводит взглядом тонкие трепыхающие линии, прикидывая, что его маленький порыв к творчеству можно будет повесить на одной из стен скучного кабинета, заваленного свитками. Расправляя непримечательный синий наряд, Юнги оборачивается к Жизни, непривычно яркому, отливающему золотом узнику.       Тот пронзительно смотрит на жреца и неуверенно кивает. Юнги тоже хочет. В этом они единогласны. Правда, никто из них не может заглянуть в будущее и сказать, настанет ли этот момент, или им самим придётся вершить судьбу, не дожидаясь ожидаемого стука в дверь. Только вот пока одному бы нужно свести счёты и отпустить старые обиды, то другому нужно чуть ли не познать суть бытия и предстать перед ним как верный помощник, единомышленник. Может, даже как друг.