Капли

Температура воды в душе скакала. То холодные, то горячие капли со стуком отскакивали от худощавых белых плеч и, стекая по ложбинкам вдоль позвоночника, омывали ноги, стирая собой следы преступления. Норман сидел на холодном железе ванны, у самого слива, обхватив колени и упершись лбом в запястья. Вода стекала под него, размывая лужу крови и немного грея дрожащее тело. Волосы, темные и волнистые, под водой вытянулись убогими ниточками и жалко облепили бледное лицо, на котором от тягот жизни появлялись первые морщины. Глаза жгло от собственных слез, которые вперемешку с водой лились ко рту и оттуда по подбородку вниз, проедая солью щеки. Слезы всю жизнь были частыми гостями, причинами для обвинений в субтильности и излишней жантильности, объектом насмешек, порицаний и гонений. Последние побуждали лишь больше истерик, чаще проглатываемых и иногда проскакивающих эхом в заикании. Джозифф часто плакал в ванной. Там всегда было безопасно: хлиплый засовчик каменной стеной отгораживал злые языки, тяжелые руки и пыльные ботинки от тощего мальчишки с густой челкой, под которой всегда прятались пугливые глаза. И даже когда до ванной добиралась мать со своими пристрастиями, когда дверь выламывали, когда засовчик все же не спасал, перед тем была минутка перевести дух и не чувствовать себя колоском в степной буре. И до побоев, и после, в ванной было чуть приватнее и безопаснее, сколько Норман себя помнил. Долго сидеть нельзя, потому что для гостей, вообще-то, он примеряет рубашки. Как объяснить им мокрые волосы? А что, если кровь еще идет? Джереми может вернуться и начать требовать покинуть уборную, в конце концов, из уважения к его друзьям. Норман, конечно, уважение к ним имел, и не потому что все они были правительственными акулами: они просто были теми, кого выбрал Джереми, а Джереми никогда не ошибался и всегда был прав. Норман провел пальцами по телу, прежде чем понял, что руки дрожат до того, что ими даже ухватиться ни за что не удается. Губы, от нервов и фишек Джереми искусанные, дрожали в панике. Плач перерос в какой-то странный ком в грудной клетке, большой и ядовитый, который ни выдохнуть, ни сглотнуть. Джозифф прибавил температуры воды, чтобы горячая поскорее смыла с него грязь. Трясущиеся пальчики царапали плечи и бедра, драли грудь и живот — чтобы только слой этого ужаса поскорее расстворился в воде и утек вместе с кровью и слезами. Шея и грудь все еще ощущали на себе руки Торпа. Горячие, не грубые на ощупь, но резкие в движениях; они хватали угловатые плечики и локотки-ниточки, выкручивая их на свой манер. Руки у Джереми были большие и цепкие, сжимали до синяков и хлестали до багровых пятен, не давая возможности отдышаться; они легко зажимали рот, вдавливая то всю голову в постель, то, как сейчас, прилипая намертво и едва оставляя возможность дышать. Торпу бы, конечно, не хотелось дать гостям понять, как именно Норман примерял рубашки. Радостный и довольный покупкой, Норман даже снова подумал, что Джереми его любит. Позаботился, подобрал размер и фасон, какой Норман обожал. Настоял на примерке, прямо покинув гостей за ужином, и уволок в комнату. Джозифф, чуть пружиня от удовольствия наконец-то быть нужным и не обделенным вниманием, быть наконец-то любимым, да еще и в объятиях такого великодушного человека, буквально снизошедшего, принялся сталкивать привычный и породнившийся джемпер, чтобы примерить рубашки, что уже поджидали на кровати. Но дверь за Торпом защелкнулась, с остатком одежды он помог быстро и без подробностей; через мгновение пальцы Джереми впивались в волосы Нормана; через два Джозифф был снова опрокинут и прижат к стене. — Как тебе мой подарок, зайчик? — От-т-тлично, я очень благодарен теб-, — Норман не успел закончить, хотя и хотел бы дотянуться за поцелуйчиком и получить еще одну крошечку любви. Торп вошел в него быстрым рывком, выдавливая неконтролируемый вскрик от боли, тут же заглушенный во вжатую ладонь. Джозифф сморщился, ощутив брызг слез и собственный хрип, боль, режущая и стреляющая, с каждым торповским толчком становилась все острее и острее, заставляя и без того мокрые глаза жмуриться сильнее прежнего. Норман вряд ли любил так же, как любил Джереми, но Торп был так добр: он покупал, заселял, кормил, обливал парфюмом и целовал на мосту; за такие дары Норман обязан оплачивать всем, чем мог, а кроме бледного тельца и дрожащей душонки у Нормана ничего не было. — Сладкий, — Торп шептал прямо на ухо, смазанно отвешивая по бедрам и заду тяжелые шлепки, — Норман даже порадовался, что ремень не под рукой, — пока второй ладонью продолжал держать рот Джозиффа: не дай бог зайчик будет слишком громким, не дай бог цель не оправдает средств. Норман плохо видел перед собой плитку, но старался разглядеть в ней затирку, чуть пожелтевшую от воды. Оглядеть углы стен не получалось, потому что троповская рука держала всю нижнюю челюсть, а значит и голову: наверное, если Норман неправильно дернется, останется со свернутой шеей. В принципе, Джозифф привык, что его Джереми любит именно так: отвести глаза в потолок и дать любимому то, что он хочет, не так уж и трудно: после этого Джереми так чарующе улыбается и так блестяще смотрит, что мальчишеское сердце не нарадуется, наверное, никогда. Торп кончил, включил воду, что полилась прямо на Нормана, неслитая и холодная; сполоснул член и вышагнул из ванны, принимаясь одеваться. — Ну все, зайчик, мне нужно к гостям. Ты тоже не затягивай давай. Прыг-скок! Торп закрыл за собой дверь, а Норман разрыдался так внезапно, что сам испугался. Он же любит Джереми, а Джереми любит его — зачем Норману вообще плакать тогда? Но кровь стекала по ногам, коленки дрожали, а пальчики едва попадали один на другой. Съежившись под струями душа и оттирая от себя себя же, Джозифф думал только о том, как виноват перед Джереми: нельзя же быть таким неумелым неблагодарным бревном? Хватали руки, тряслись ноги, болело тело, а сам Джозифф любил Торпа, как умел. И чтобы его не расстраивать, закончил свои жеманные сопли, утерся и пошел одеваться: гости ведь заждались.