так кончается лето

***

Теплый ветер сдувает со стола смятую бумажку с числом тридцать один — закончился июль. Календарь отсчитывает восьмой месяц. Коленки все еще болят при ходьбе, и едва зажившая кожа тянет настолько неприятно, что Карина морщится. К физической боли добавляется боль эмоциональная. Август всегда для нее ассоциируется с тревожным будущим. В августе каждый день на вес золота, и приближение осени ощущается с тысячекратной силой. Карина выходит из дома, запинаясь о порожек. Проклинает его, цепляется за ручку двери — ее тоже проклинает. Дрожащие руки вытягивают из пачки сигарету. Она много думала, мало говорила. Бабушка тоже в основном молчала. Этой тишиной они сказали друг другу больше осмысленных фраз, чем за все годы они сказали друг другу вслух. И что с этим делать Карина искренне не знает. Оелана подходит к калитке тихо, словно совсем не касаясь земли. Ее глаза опущены вниз, губы поджаты. Карина готовилась, что скажет многое — но многого не говорит. Слова комом застревают в горле, и ни одна из заготовленных фраз уже не кажется значимой. — Извини, — произносит она вместо тысячи других слов, — за то, что сбежала. — Мне жаль, — отвечает тем же Оелана. Если поджечь спичку между ними, то все взлетит на воздух. По крайней мере, так кажется Карине, когда она подкуривает сигарету. Дым попадает в легкие, но легкости не приносит. Отвратительный вкус и точно такой же запах. — Я обдумала кое-что, — Карина выдыхает, усаживаясь прямо на траву. Оелана садится напротив. Ее лицо бледное, а под глазами залегли темные впадины. — Что ты обдумала? — Я, — она запинается, — я предлагаю тебе… Может, ты все-таки доучишься год у себя, а потом поступишь в Петербург? Я найду работу, оплачу съемную квартиру… Если не хочешь жить вместе, то возьмешь общежитие, или… — Стоп, — прерывает громко и грубо. Оелана хмурит брови, глядя прямо в глаза. Карина лишь непонимающе качает головой. — Я не буду поступать в Питер, точно нет. Я не смогу поступить на бюджет, я не могу оставить мать, какая бы она не была. Я не могу. — Ты не можешь одна, но мы можем вместе, — противится Карина. — Нет, — отрицательно качает головой, — как ты это видишь? Я переезжаю ради того, чтобы поступить, но что, если все это, — она машет между ними рукой, пытаясь объяснить, что «это», — закончится, то я останусь в незнакомом городе в университете, в который не хотела поступать? — Что значит «закончится»? — теперь и ее голос грубеет, — Еще ничего не началось, а ты уже нагоняешь пессимизма. — Это реализм, Карин. Я веду себя реалистично. Строить воздушные замки не по моей части. Как ты это видишь? Мы съезжаемся, я теряю связь со всеми своими друзьями в Якутии, живу за… сколько? Девять тысяч километров от родного дома? Ты предлагаешь мне все бросить, ради того, чтобы… Карина сжимает руки, начиная закипать. Этот вариант казался ей настолько разумным, насколько мог быть, и то, что Оелана сейчас противится — раздражает. — Ты снова не пытаешься, — выплевывает она, — ты, блять, снова даже пальцем не шевелишь, чтобы мы были вместе. И ты мне говоришь о большой влюбленности? — Я влюблена, да. Всегда была. Но я смирилась с тем, что в будущем у нас ничего не может быть. Неужели ты этого не видишь? Мы разные, мы не готовы строить что-то серьезное. Точно не сейчас. — Ты надумываешь. Отношения — это о том, что обе стороны работают над ними, я готова меняться ради тебя, если что-то случится. — Здорово! О да, надумываю, — ее слова сочатся пассивной агрессией, — так, а что насчет варианта, в котором ты переезжаешь в Якутск? Что-то я его еще не слышала. Карина открывает рот, замирая: — Я не перееду в Якутск, я не могу- — Так я и думала, — Оелана тяжко выдыхает, опуская взгляд на собственные руки, — что-то мне подсказывает, что у нас разные планы на жизнь. — Но ты есть в каждом моем плане. Есть ли я в твоем? Воздух выбивает из легких, и ветер больше не кажется таким теплым. Карина чувствует, как от злости и тоски копятся в уголках глаз соленые слезы. Еще немного, и они оставят полосы на розовых щеках. Оелана не отвечает, все еще глядя на ладони. Полоски по ним сходятся и расходятся. Прерываются. — Я есть в твоих планах? — Карина переспрашивает, настаивая. Оелана поднимает пустой взгляд: — я бы хотела, — тянет она, — но я не думаю, что ты есть в моих планах. Ты думаешь, что ты стараешься больше меня, но ты тоже не готова переехать, отказаться от прошлой жизни ради меня. Я влюблена в тебя, но я смотрю на жизнь рационально. Карина сглатывает накатившие слезы: — Тогда зачем все это было? Зачем ты поцеловала меня, зачем заставила думать, что между нами все может быть хорошо? Блядство, ты просто- Она обвиняет, словно не была соучастницей. Словно только Оелана втянула в ее это, а не Карина нырнула в омут с головой, не думая о последствиях. — Я думала, что мы можем закончить эту историю, — признается Оелана, и Карине хочется ударить ее чем-то тяжелым, — запомнить последнее лето, в котором мы были вместе, были счастливы. Ты бы узнала о том, что это лето было последним, когда не нашла бы меня здесь в следующем году. Ты бы возненавидела меня и отпустила. Я думала, что будет так. — Ты конченная, — заключает Карина, — ты нихуя обо мне не думала. Ты думала о том, как классно потрахаться со мной, а потом уехать в закат, чтобы никогда не вернуться? — А ты планировала, что мы будем девять месяцев жить как незнакомцы, а потом быть вместе только летом? Мы больше не можем так жить, Карин. Однажды это бы произошло в любом случае. Карина была не права — она не сможет поднять ничего из пепла. Пепла не осталось, его унесло ураганом. Он исчез — попробуй отыщи. Его разнесло по миру, смыло дождем. Они сидят там. Небо такое же голубое, облака такие же недостижимые. Они все еще подростки, которые не готовы к взрослым решениям. Это просто жизнь, просто так получилось. Некоторые вещи просто происходят. Карине кажется, что она пытается утянуть груз, который ей не по плечам. Она сама не знает, сможет ли выполнить обещания, что пыталась дать. Найти работу, пытаться реализоваться, тянуть за собой Оелану, которая хочет совсем другой жизни. Карине не хочется потухнуть, как сделала бабушка, но она не знает как. Если бы им дали просто остаться здесь — все было бы совсем по-другому. Время бы остановилось, и они никогда бы не увидели друг друга злыми и потерянными как сейчас. Карина хочет раствориться в Оелане, привязать к себе, оставить с собой навсегда. Оелана готова отпустить, чтобы дать им жить, как хочется. И это как выжимать лимон на незажившую рану — больно, неприятно и мучительно. — Я думаю о чем-то, спроси меня, — Оелана говорит все той же фразой. — О чем ты думаешь? — Мы можем притвориться, что я никогда тебе не признавалась ни в чем, и просто закончить это лето красиво? Она спрашивает прямо. Карина отвечает не менее прямо. — Иди нахуй. Карина вскакивает, хлопая калиткой, уходит во двор бабушкиного дома. Ее тошнит от слов Оеланы — хотя сама себя чувствует себя ребенком, убегающим от проблем. Ей больно. Она хочет по частичкам собрать эту историю в правильную — в которой они справляются, в которой они не два подростка, которые пытаются решить взрослые проблемы. Она не знает, что Оелане тоже больно. Что Макарова хранила осознанную любовь под ребрами так долго, что пообещала себе не потеряться в ней. Оелана принимает то, что иногда любовь приходит невовремя. Первая любовь не всегда последняя, повторяет она себе. Карина не может вспомнить хоть один год, когда август начинался так отвратительно.

***

Середина последнего месяца — звучит страшно, а еще страшнее, что правдиво. Две недели они дули губы, обижались, молчали. Две недели опускали глаза, завидев друг друга издалека. Кошки-мышки, в которых никто никого не ловит, но все хотят оказаться пойманными. Две недели упущенного времени — две недели несчастья. Карине страшно потерять Оелану, и она ходит, как в воду опущенная. Страшно, что все закончится, поменяется. Страшно вернуться сюда и не услышать знакомые дурацкие шутки про ее рост, не увидеть яркую улыбку, не осмотреть новые татуировки на чужом теле. Две бабочки пролетают мимо — растворяются в зелени кустов. Кузнечик выпрыгивает из высокой травы лишь на секунду, перед тем как снова пропасть из виду. Сначала Карина видит только длинную тень Оеланы, падающую на нее, пряча от солнца, когда та подходит ближе, находя Карину на знакомой лесенке у речки. Два расплывчатых силуэта отражаются в зеленоватой воде. — У Жужика отказывают задние лапы. Он совсем ослаб, едва ли может встать, — вместо приветствия произносит Оелана, поднимая стеклянный взгляд. Карина замирает; сигарета в ее руке остается не подожженной. Табак вываливается на землю от резкого сжатия. Она ломается. Сигарета тоже. — Он умирает? Короткий кивок. Оелана опирается на деревянные доски, чтобы сесть. Поправляет кепку. Глаз не видно. Карина сидит рядом, подтягивая колени к груди. — Он уже старый, — слова Оеланы зависают в воздухе, — все однажды заканчивается. Это не то, о чем хочется говорить. Но Жужик появился в их жизни щенком со смешными ушами. Жил у одной из соседок, бегал за стрекозами, немного боялся белок. Много дурил, много ворчал. Постарел, стал много спать, но всегда лаял, когда видел двух забавных людей, идущих вдоль его улицы. Карина смотрит на знакомую речку, теперь она кажется ей чужой. Это не то место, которое она любила, когда была ребенком. Она цепляется глазами за каждый знакомый кусочек — все так сильно изменилось. Она изменилась. Некоторые вещи хочется оставить в своей памяти нетронутыми временем. Не хочется видеть, как лицо знакомых тебе людей покрывается морщинами, как седеют пряди, как ржавеет любимая детская площадка, как начинает засыхать любимая речка. Протяни руку — стряхни пыль с воспоминаний. Сравни их с настоящим. Сделай глубокий вдох, пытаясь не впасть в паническую атаку от того, что все меняется, рушится, стареет. Осознай, что ни одно твое действие не повлияет на то, идет время или нет. Карина повторяет себе: ты теперь взрослая. Борись, за то, что тебе дорого. Карина не хочет быть взрослой. Решать проблемы, налаживать взаимоотношения, смиряться с тем, что время ускользает сквозь пальцы словно самый мелкий песок. — Я хотела бы запомнить эту деревню такой, какой она была в детстве, — говорит Карина. — Тогда стоило перестать приезжать сюда пару лет назад, — кротко отвечает Оелана. Долиашвили кивает, но не хочет осознавать. — Ты нравилась мне так долго, — выдыхает носом, пытаясь успокоиться, — я ездила сюда каждое лето, мечтая, чтобы оно длилось вечность. Но оно всегда заканчивалось, и я рыдала каждую осень. Боль стихает со временем. Карина встает, отряхиваясь: — Пойдем к Жужику. Она не хочет говорить об этом, не сейчас. Словно если они заговорят обо всем, что происходит между ними, то это снова станет реальным. Игнорировать проще, чем взглянуть правде в лицо. Карина протягивает Оелане руку, и та ее принимает. Они идут, взявшись за руки; молча. Жужик смотрит на них из деревянной будки. Привычно лает, пытаясь подползти. Слезы копятся в уголках глаз Карины, в носу начинает щипать. Пес поджимает уши. Пальцы зарываются в грязную плотную пелену его шерсти — грубую, с колтунами. Его глаза все такие же добрые, он слабо скулит. Девушки проводят там остаток дня. Поят его прохладной водой, приносят любимое лакомство — ломтики мягких яблок, которые он жует медленно, едва ли с аппетитом. Большую часть времени они просто молчат, либо обращаются к старенькому псу, что смотрит на них глазами, полными тоски и обожания. Лижет руки шершавым языком, и его хвост все еще слабо виляет. Вечер тянется дымкой из чьей-то трубы. Снова топят баню, снова вокруг запах тлеющей древесины. Жужик принюхивается, укладывая голову на лапы. Смотрит исподлобья, словно чувствуя, что что-то не так. Его дыхание становится медленным и шумным. Свистящий звук выходит из его легких. — Ты прожил хорошую жизнь, да? Словно в подтверждение этих слов, он медленно моргает, опуская уши. Карина видит, как он постарел за эти годы. В округе нет ни одной ветеринарной клиники, чтобы ему хоть как-то помочь. Осознание того, что она бессильна в этой ситуации напоминает ей о том, что она сейчас ничего не может. Ни помочь Жужику, ни разобраться с собственной жизнью, ни принять взрослые решения. Он дышит все медленнее, шум его дыхания становится реже. А потом он прекращается. Его последний вздох растворяется в закате. Его тело расслабляется. Словно он засыпает. Они обе больше не могут сдержать горячих слез. Оелана и Карина хоронят его с почестями. Замаравшись в свежевскопанной влажной земле, они оставляют на дереве отметку с его кличкой — лучшее, что они могли придумать. Оелана перебирает пальцами ромашки. Она всегда плела венки лучше, чем Карина — у Карины они разваливались и превращались в цветочную кашу. Оелана оставляет ему лучший ромашковый венок, который она вообще могла сделать. Они хоронят его под яблоней – та ярко зеленеет и шуршит листвой. — Все когда-то заканчивается, — пробует на вкус слова Карина, поджимая сухие губы, переводя взгляд на Оелану, — пообещай мне кое-что. — Что? Они обе говорят спокойно, словно ссоры не было. Общее горе стирает границы обиды друг на друга. — Пообещай, что когда мы станем более взрослыми, более… осознанными и стабильными, то ты хотя бы подумаешь о том, чтобы попробовать снова, хорошо? Оелана замирает. Ее лицо становится умиротворенным. Карина идет на компромисс. Идет ли Оелана? — Я обещаю. Она идет. Может быть, это воображаемое «когда» — просто отсрочка для того, что никогда не случится. Может, это обещание ничего не значит на временной шкале их жизней. И вполне вероятно, что через столько времени они о друг друге и не вспомнят. Но сейчас это обещание значит для обеих целый мир. Они оставляют на земле несколько красных мягких яблок. Уходя, они держатся за руки. Уходя, они любят друг друга, это место и Жужика. Любить — значит уметь уступать. Карина уступит, чтобы дать им шанс. Любить — значит уметь бороться. Оелана поборется с собственной уверенностью в том, что ничего не выйдет.

***

Это не последний день августа, но их последний день вместе. Они целуют друг друга, словно не могут насытиться. Пальцы цепляются за ткань одежды, за теплую кожу. Сердца бьются быстро. Сквозь слезы, сквозь боль, сквозь обиды — они любят. Оелана оставляет мягкий поцелуй на макушке, в последний раз вдыхая запах чужого шампуня. Волосы пахнут хвоей. — Знаешь, что останется неизменным, если, — Оелана осекается, — когда мы снова встретимся? Карина улыбается, поднимая голову: — Что? — Ты будешь такой же маленькой. — Иди ты, — бурчит Карина, — я думала ты что-то романтичное скажешь. Они хихикают, но на душе все равно скребут кошки. Мрачная пелена мыслей не может остаться незамеченной. Оелана помогает собрать тяжелый рюкзак Карины, остается на последнюю ночь делить крохотный диван вместе с ней. Бабушка на это ничего не говорит. Первые листики начинают потихоньку желтеть. Погода противная — уже неделю дожди. Грязные лужи тянутся по дороге, мушки и комары рассекают во влажном воздухе. Пахнет сыростью и наступающей осенью. Ранним утром они собираются в тишине. Прохладно, плечи покрываются мурашками. Машина немного опаздывает, каждая минута дороже любой драгоценности. Оелана нервно гладит кожу руки Карины. Дрожь во всем теле все равно не унять. Деревня кажется тоскливой. Дома с облупленной краской на фоне темно-синего неба напоминают о том, что все подходит к своему логическому завершению. Накрапывает мелкий грибной дождь. Слова, чтобы описать происходящее внутри девушек не нужны — они все уже сказаны. Молчание тяжелое. Звук приближающихся шин по бугристой дороге, мутный свет фар — катализатор для горячих слез из глаз. Они обнимаются долго, с отчаянной нежностью. Земля уходит из-под ног, время быстротечно. В этот раз, в отличие от предыдущих, бабушка выходит попрощаться. Они с Кариной не обнимаются, лишь обмениваются краткими кивками. Оелана с трудом отпускает девушку от себя. Любить друг друга легко — отпускать друг друга сложно. Нужно отрывать ее от себя — это необходимость, данность, чертова аксиома. В России расстаются навсегда. Но, может быть, это не их случай. Может быть, еще несколько лет, и они заведут собаку и назовут ее Жужик младший. Может быть, на кухне всегда будет пачка пряников, а за их окном будут меняться времена года. И они увидят друг друга в осенних пальто в окружение желтой листвы, в теплых куртках на фоне снега. Может, впервые слепят снеговика вместе, напекут блинов, зажгут бенгальские огни на новый год. Услышат каждый из двенадцати боев курантов. Может быть, Карина позвонит Юле и не получит ответа на звонок. Потому что в деревне во время грозы нет связи, а Юля с бабушкой играют в карты при свете свечей. И может быть, Карина и Оелана повзрослеют, чтобы встретиться и больше не расставаться. Будут жить полной жизнью, пока не решат, что им пора жить полными жизнями вместе. Ведь чтобы существовать вместе сначала стоит крепко встать на ноги по отдельности. Может быть, все будет именно так. А пока — лишь взмахи рукой вслед уезжающей машине, тяжелое дыхание подступающей к горлу истерики. Отражение темного неба в глубине мутных, грязных луж. Так кончается лето — с привкусом соли на языке, тяжестью в груди и верой в обещания. Так кончается лето. Начинается осень.