так кончается лето

***

Первый месяц лета начинается с долгой поездки на машине, со сломанного наушника и жирного пятна на старом худи. Карина вдыхает пыль дороги, вываливаясь с заднего сиденья. Ноги за целый день неимоверно затекли, и она пытается размять их, попутно утягивая за собой массивный рюкзак. Карина берет с собой на лето в деревню тяжелый багаж — как физический, так и эмоциональный. Природа здесь всегда радует — дом бабушки Карины стоит на отшибе деревни, недалеко от него находится широкое поле. На поле давно никто ничего не садит, оно заросло сорняками и полевыми цветами, но в голове Карины оно навсегда будет золотиться колосьями, приятно щекочущими бледную после холодной весны, кожу. Кроссовки по наитию пинают маленькую щебенку. Калитка скрипит в знакомой тональности, закрывается с неизменным щелчком. Она по привычке ковыряет старую, вздувшуюся краску, которой покрашен забор. Противно-зеленый цвет остается под коротким ногтем. Это ее восемнадцатое лето, и она по обычаю проводит его здесь. У бабушки давно нет коровы с большими глазами, нет шумных коз и даже кудахтанья кур больше не слышно из курятника. Сколоченный из старых досок улей больше не жужжит. Она пробирается в дом, меняя пыльные кроссовки на мягкие тапочки. Откидывает рукой тюль, висящий в дверном проеме. Из гостиной доносится звук телевизора, явно работающего на громкости, близкой к максимальной. Карина останавливается в дверном проеме. Рен-тв из старого телевизора вещает о будущем конце света. Она видит осунувшуюся спину, копну седых волос, цветастый домашний халат. Руки, покрытые морщинами. — Я приехала, — ее голос едва ли слышно за монологом диктора. Плечи бабушки вздрагивают, но она не оборачивается. Слабый кивок головой. Бабушка никогда ее не встречает. Карине кажется, что бабушка всегда ждет не ее. Может быть, будь она своей сводной сестрой Юлей, то бабушка бы обернулась. Может быть, их глаза бы встретились, и возможно бабушка даже улыбнулась бы ей. Предложила бы чай с большой ложкой меда, парным молоком и теплыми пирожками. И один бог знает, как ей хочется откинуть все эти «бы». Но пока что она откидывает только собственные мысли, засовывая их в дальний угол разума. — Я в свою комнату, — произносит она, но знает, что не получит ответа. Даже слабого кивка головой больше не следует. «Своя комната» — громкие слова. Скорее комната, которая не используется. Комната, в которой есть потертый диван, пара пледов и даже перьевая подушка. После того, как Юля перестала сюда приезжать, единственная, кто использует это пространство по назначению — это Карина. Она видит мельчайшие пылинки, поднимающиеся в воздух от сильного толчка двери. Старый ковер выцвел от солнечных лучей, пробирающихся в дом через открытые шторы. Не разбирая рюкзак, она уже торопится покинуть дом. Ноги чувствуют себя лучше, но икры все еще тянет, напоминая о долгом пути. Она втыкает в ухо работающий наушник, хватая связку ключей с тумбочки. На связке висит маленькая игрушка из киндер-сюрприза, вкус которого в детстве она знала только со слов сводной сестры. Металлическая буква «Ю», грузом висящая на связке, впивается в ладонь острыми краями. Путь до чужого дома знаком до скрежета зубов. Карина считает про себя, точно зная, что самый короткий путь займет 632 шага. Зеленая листва шумит не в ритм песни, солнце уже катится за горизонт. Оелана сидит на бессмысленно лежащей бетонной плите, из которой опасно торчит ржавая арматура. Ее правая нога опирается на нее, пока вторая качается, то и дело касаясь грязного края плиты. — Опаздываешь, — уведомляет она вместо приветствия, но ее лицо расплывается в теплой улыбке. — Я тоже рада тебя видеть. Оелана спрыгивает с плиты, раскрывая объятия. Это всегда было так. От нее пахнет мускусом, ее объятия теплее летнего солнца. — Новая татуировка? — Карина тычет пальцем в шею Оеланы, касаясь чернильного рисунка на коже. Оелана выпускает смешок: — Сделала восемь месяцев назад, — говорит она, — но если считать с последней встречи, то да. Новая. Карине не стыдно этого не знать. У них есть целое лето для того, чтобы обсудить события прошедших сезонов года. Возвращаясь в собственные мысли, Карина понимает, что никогда не видела Оелану осенью, зимой или весной. Она не знает, носит ли та перчатки, когда становится холодно, какого цвета ее зимняя куртка и как выглядит ее лицо весенним утром. Они никогда не встречали вместе новый год, никогда не пекли блины на масленицу, не жарили майские шашлыки. Зато она отлично знает, как выглядит лицо Оеланы, когда та впервые заходит в ледяную июньскую воду их ближайшей речки. Ей отлично известно, как она радуется первому урожаю малины, и как потом отплевывается от клопов. Красное лицо в августовскую жару — наизусть. Оелана для нее — исключительно лето. И хотя их дружба зарождалась совсем не как плавное сближение из-за общих интересов или взглядов на мир, но для Карины она ценнее любой другой дружбы. Когда вы — единственные приезжающие на лето внучки ваше общее времяпровождение — лишь вопрос времени. — Твои волосы отрасли с прошлого раза, — Оелана проводит ребром ладони по пушистым темно-русым локонам. — А твои только стали короче, — Карина улыбается так сильно, что щеки уже тянет, но не может перестать. Оелана всегда была чем-то особенным. Казалось, что лето изобрели только для того, чтобы они могли провести время вместе вдали от суеты и каких-то противно-взрослых проблем. А другие времена года — чтобы было где набраться историй для обсуждения. — Я думала, что ты приедешь в середине месяца, — признается Оелана. — Это значит, что я не опоздала, — тянет Карина, запрыгивая на бетонный блок. Оелана закатывает глаза, выпуская из груди смешок. Она присаживается чуть дальше, чем обычно. Карина обращает внимание на расстояние между ними, но ничего не говорит. За девять месяцев они всегда становятся чуть дальше друг от друга, чтобы летом снова сблизиться. — Нет, правда. Ты же вроде экзамены должна сдавать сейчас? Долиашвили поднимает запястье, пристально глядя туда, где должны были висеть часы: — Ну, прямо сейчас у меня нет никаких планов. Слабый толчок в плечо — требование внятного ответа. Карина кусает внутреннюю часть щеки, перед тем как смущенно произнести: — Да меня из школы выперли. Лицо Оеланы вытягивается в немом вопросе. — Ну что ты так смотришь, — Карина прячется в собственных ладонях, — ну турнули меня, с кем не бывает? — Со мной не бывало. — Это твоя проблема, — отвечает Карина, и ее голос заглушается вновь начавшимся шелестом листвы. — А подробности какие-то будут? Или я могу тебе сама придумать причины? — Подралась с сыном директрисы, — Карина убирает с лица ладони, — трижды. Возможно, сломала ему нос. Оелана смеется. — Ему сколько, десять лет? Ты ж шпингалет, я удивлена как тебя местный орел лапами не зацепил и в гнездо не унес. Карина хмурится, но хихикает: — Вообще-то, он был из моей параллели. — Орел? — Очень смешно, — Карина закатывает глаза, протягивая руки позади себя, чтобы опереться в полу-лежачем положении, — а про мой рост шутить — позорно. Вот следующим летом приеду метр восемьдесят, увидишь. Оелана поджимает губы, зависая на пару секунд. Чуть погодя, она растягивает лицо в улыбке: — Конечно. Покажешь орлу кто тут главный. — Все еще не смешно, — Карина высовывает язык, дразнясь лишь мгновение. — Смешно, — качает головой в протесте вторая девушка, — а как ты будешь сдавать экзамены? — А никак, — пожимает плечами Карина, — не собираюсь я учиться дальше. Работать пойду, наверное, — и тема на этом закрыта. Потому что втягивать дела житейские в такое хорошее начало лета еще больше — на грани с грехом. Между ними повисает тишина. Не та тишина, которую хочется заполнить бессмысленным разговором о погоде, а тишина раннего утра выходного дня, когда ты нежишься в кровати и тебе совсем-совсем никуда не нужно торопиться. Они слышат только шелест листвы и тихий отдаленный лай чьей-то собаки. Смотрят друг на друга, и широкая улыбка Карины превращается в лишь приподнятые уголки губ. Мягкое ощущение близости, которого не было так долго. Оелана разрывает зрительный контакт первой, произнося на выдохе: — Я думаю о чем-то странном, спроси меня о чем. — О чем ты думаешь? — Каждый июнь я боюсь, что увижу не ту же самую Карину, которую я помню, — она промаргивается, продолжая, — типа, я боюсь, что ты станешь совсем другой за эти девять месяцев. — Думаешь у меня вырастут рога, а потом я начну издавать странные животные звуки? — отшучивается Карина, хотя отлично понимает, о чем именно ей говорят. — Ты все та же, — Оелана машет рукой в ее сторону, — хотя, может приятно было бы встретить твою версию без этих дебильных шуток. — Тебе нравятся мои шутки, — Долиашвили надувает губы, наигранно хмурясь, — нравятся же? Скажи, что тебе они нравятся, забери свои слова назад! Оелана мягко смеется, прикрывая глаза. Зная, как Карина зависит от ее одобрения, она кивает: — Нравятся. Карина расплывается в довольной улыбке, немного морща нос. Из недалекой трубы какого-то дома начинает валить плотный дым. Еще пара минут, знают они обе, и в воздухе будет запах тлеющих дров от растопки соседской бани. Оелана встает на ноги, отряхивая спортивные штаны от пыли. — Куда пойдем?

***

Календарь отсчитывает середину июня, когда они пробираются сквозь заросли камыша, высоко поднимая ноги. — Да вот же она, — тычет вперед указательным пальцем Карина, завидев маленькую лесенку, ведущую прямо к речке. Древесина совсем размягчилась, отломилась в некоторых местах и стала совсем неустойчивой, но они все равно садятся на верхнюю ступеньку, глядя на поверхность воды с крутого склона. Карина отчетливо помнит, как в детстве эта лесенка казалась самым устойчивым и безопасным местом в мире. В детстве все кажется более устойчивым, считает она. Столько раз она взбиралась по лестнице босыми мокрыми ногами, пытаясь скрыться от брызг, что Оелана создавала хлопками по воде. — Дядя Коля сделал на века, — комментирует Оелана, постукивая кулаком по поверхности ступеньки. — Угу, — хмыкает Карина, соглашаясь, — он же часто здесь рыбачил, — продолжает она. — Помнишь, как мы ему всю рыбу распугали? — Оелана тянется рукой к зажигалке, выуживая тонкую палочку сигареты, матерясь про себя, что забыла купить новую пачку. — Который раз? — усмехается Карина, смотря, как чужие губы раскуривают сигарету после характерного звука вспышки зажигалки. — Любой, на самом деле, — Оелана зажимает сигарету пальцами, выдыхая противный дым в покрытое облаками небо. — Зато после этого он всегда угощал нас пряниками. — Они были как камни, — вспоминает Оелана, мечтательно закрывая глаза, — самые вкусные пряники в моей жизни. — Ты знаешь, где он лежит? — Наверное около своей жены, — пожимает плечами Оелана, делая еще одну затяжку. — А что? — Может это наша очередь принести ему пряники, — и ее взгляд устремляется в сторону деревни. Если пройти вдоль поля, то можно легко дойти до деревенского кладбища. — Думаю, это и вправду наша очередь, — кивает Оелана, — хочешь затянуться? Карина переводит взгляд на тлеющую сигарету, и кивает. Она почти поднимает руку, чтобы перехватить ее, но Макарова опережает ее, приставляя сжатую между указательным и средним пальцем сигарету к ее губам. Карина подается вперед. Затяжка легкая, и дым недолго растворяется в легких. — Мочить ноги не будем, — констатирует Оелана, — вода еще холодная. — В детстве ты так не думала, — Карина качает головой, но в целом со второй девушкой соглашается. Оелана проводит рукой по бритой голове: — Детство оно на то и детство.

***

В последний день июня к ним в деревню приходит гроза. Все утро тучи темнеют, формируются в причудливые узоры. И когда мерцает первая молния, Карина автоматически считает секунды в голове до раската грома. В этот момент все сказанные Оеланой «да не будет грозы, я прогноз смотрела» теряют ценность. На их импровизированном пикнике они не вдвоем. Компанию им составляет старый пес, бродящий вокруг в поиске хорошего места, чтобы прилечь. Его уши навостряются, когда он слышит гром. — Жужик, не боись, — Оелана встает с пледа, раскинутого на притоптанной траве, — это просто дождь. Жужик смотрит на нее исподлобья. Его глаза не выражают ничего общего со страхом. Карина усмехается. Они не успели даже вытащить размокшие бутерброды из полиэтиленовых пакетиков, а уже пора идти назад. Оелана тянет ее за руку на себя, чтобы Карина встала. Та наигранно страдает, приговаривая «а я говорила», но Макарова не слишком вслушивается. Девушки складывают колючий плед в плетеную сумку, и Карина вытягивает пару бутербродов, чтобы съесть по пути обратно в деревню. Вспышка молнии, долгая пауза, гром. — Далеко от нас ударила, — произносит Долиавшили, откусывая бутерброд. Жужик косится на них с неодобрением. То ли потому, что вытащили его непонятно куда, то ли потому, что едой не делятся. Они преодолевают камыш и рогоз, отмахиваясь от мошкары. — А я говорила, что гроза будет. Тучи видела? Еще и ласточки низко летали. — Деревня на тебя влияет в странную сторону, — высказывается Оелана, — ты за эту неделю так много примет вспомнила, что к концу лета точно станешь бабкой. — Я обязательно свяжу тебе пару розовых теплых носков, я буду прекрасной бабушкой. Оелана жует, поворачивая голову в сторону собеседницы: — Я хочу синие. — Дарованному коню в зубы не смотрят, — многозначительно произносит Карина, вызывая у Оеланы приступ закатывания глаз. Они идут молча, и их нагоняют первые капли будущего ливня. — Как думаешь, мы будем дружить, когда будем старыми? — спрашивает Карина, протягивая руку ладонью вверх. Мелкие капли остаются на поверхности кожи. Оелана прикусывает щеку, отводя взгляд. Ее губы сжимаются в тонкую полосу. — Может, наши внуки будут дружить, как и мы, — Карина произносит это задумчиво, стряхивая дождевую воду с руки (безуспешно). — Ты планируешь завести детей? — Может быть, — Карина прикусывает губу, — с правильным человеком, в правильное время. А ты, нет? — Вряд ли. Карина выгибает бровь, но ничего не говорит. Через десяток минут они оказываются под старым навесом, прячась от зарядившего ливня. Маленькое здание-коробка с заколоченной дверью позади них — старый деревенский клуб. Раньше там проходили дискотеки, иногда там крутили фильмы с большого проигрывателя, проходили праздники. Ни одна из них этого толком не застала. — Думаю о чем-то, — произносит Оелана, глядя, как Жужик отряхивает шерсть от дождя. Грязные капли разлетаются вокруг, отчего Карина недовольно гудит, — спроси меня, о чем. — О чем ты думаешь? — произносит на автомате. — Хочу дать тебе послушать песню, пока связь не пропала, — Оелана вытаскивает телефон, вводит пароль. Во время грозы электричество начинает шалить, а вместе с ним страдает и ближайшая вышка мобильной связи. — Песню? — Карина поднимает взгляд. — Да, я написала песню. Она на якутском, но- мне просто хотелось, чтобы ты ее услышала. — Ты никогда не давала мне послушать ничего из того, что пишешь. — Эта песня о тебе, — Оелана мягко улыбается, и ее лицо освещается вспышкой очередной молнии. Раскат грома звучит почти мгновенно. — Довольно близко ударила, — шепчет Карина. Жужик устало сопит около ее ноги. — Ты написала обо мне песню? — Это песня о лете, — уточняет Оелана, — а лето — это ты. Небо разрывает громом, а сердце Карины — ощущением собственной значимости. Они стоят близко, но их плечи не соприкасаются. Оелана протягивает ей телефон, и из старого динамика, хоть и с помехами, но звучит мелодия. И может она и не понимает ни слова, но теплое ощущение разливается глубоко под ребрами. Что-то нечитаемое проскальзывает во взгляде Оеланы, и Карине страшно это упускать. «Лето — это ты», — эхом отдается в ушах, когда песня утихает, заканчиваясь. Карина открывает рот, чтобы сказать что-то, но весь воздух словно вышибает из легких. В голове лишь мысли о том, что в один из их раздельных сезонов года Оелана думала о ней, пока писала эту песню. — Что значат последние слова? — шепчет она, спрашивая. Оелана поджимает губы, задумываясь на секунду. Ее взгляд на мгновение становится расфокусированным, но она быстро приходит в себя. — Значат, что ты мне проиграешь, — загадочно произносит Оелана, обжигая горячим дыханием ухо Карины. От этого жеста щеки начинает жечь расплывающимся румянцем. — Что? — непонимающе спрашивает Карина. — Кто последний до калитки, тот лох! — вскрикивает Макарова, практически сшибая вторую девушку с места. Разбуженный Жужик ворчит. Карина смотрит, как высокая фигура девушки становится все дальше от нее. Ткань футболки мокнет, прилипая к спине, пока она бежит под ливнем. Карина срывается с места, пытаясь ее догнать. У нее в запасе еще два долгих месяца, чтобы узнать перевод последних строчек.